Тут я вышел из оцепенения и взялся за ее пульс. В холодной руке его не было. Лишь после нескольких секунд нашел я чуть заметную редкую волну. Она прошла… потом была пауза, во время которой я успел глянуть на синеющие крылья носа и белые губы… Хотел уже сказать: конец… по счастью, удержался… Опять прошла ниточкой волна.
Лужа крови. Мои руки по локоть в крови. Кровяные пятна на простынях. Красные сгустки и комки марли. А Пелагея Ивановна уже встряхивает младенца и похлопывает его. Аксинья гремит ведрами, наливая в тазы воду. Младенца погружают то в холодную, то в горячую воду. Он молчит, и голова его безжизненно, словно на ниточке, болтается из стороны в сторону. Но вот вдруг не то скрип, не то вздох, а за ним слабый, хриплый первый крик.
Ведь он меня все-таки любит. В этом я сомневаться не могу. Не стал бы он дергать меня за ниточки, как марионетку, если б вперед не видал, что для меня оно пользительно.
На ребят глянули холодные серые глаза с покрасневшими воспалёнными веками. Бугристая обожжённая кожа. Тонкая ниточка губ дрогнула, расползаясь в улыбке.
На ребят глянули холодные серые глаза с покрасневшими воспалёнными веками. Бугристая обожжённая кожа. Тонкая ниточка губ дрогнула, расползаясь в улыбке.
Его крохотное тельце было очень слабеньким, и каждую минутку тоненькая ниточка жизни могла оборваться.
– Ты теперь единственная ниточка, держащая меня в этой жизни.