Неточные совпадения
Сестра и Анюта хотели спросить, как мне тут живется, но обе молчали и только смотрели на меня. Я тоже молчал. Они поняли, что мне тут не нравится, и у сестры навернулись слезы, а Анюта Благово стала красной. Пошли в сад.
Доктор шел впереди всех и
говорил восторженно...
Он служил где-то в полку и теперь приехал в отпуск к своим, и
говорил, что осенью поедет в Петербург держать экзамен на
доктора медицины.
На ковре перед террасой большого дома мы пили чай, и
доктор, стоя на коленях, пил из блюдечка и
говорил, что он испытывает блаженство.
Без
доктора она была тиха и грустна, и если теперь иногда плакала, сидя на моей постели, то уже по причинам, о которых не
говорила.
— Вы извините, что я на вас смотрю так, — сказала она. — Мне много
говорили о вас. Особенно
доктор Благово, — он просто влюблен в вас. И с сестрой вашей я уже познакомилась; милая, симпатичная девушка, но я никак не могла убедить ее, что в вашем опрощении нет ничего ужасного. Напротив, вы теперь самый интересный человек в городе.
— Я просила
доктора Благово познакомить меня с вами поближе, но, очевидно, он забыл или не успел. Как бы ни было, мы все-таки знакомы, и если бы вы пожаловали ко мне как-нибудь запросто, то я была бы вам чрезвычайно обязана. Мне так хочется
поговорить! Я простой человек, — сказала она, протягивая мне руку, — и, надеюсь, у меня вы будете без стеснения. Отца нет, он в Петербурге.
— Милый
доктор, как я ему благодарна! —
говорила она, сажая меня. — Если бы не он, то вы не пришли бы ко мне. Мне скучно до смерти! Отец уехал и оставил меня одну, и я не знаю, что мне делать в этом городе.
— Никаких глубоких общественных течений у нас нет и не было, —
говорил доктор громко.
У нее никто не бывал, кроме нас, и она была права, когда
говорила, что, кроме меня и
доктора, у нее в городе нет никого знакомых.
Когда он
говорил о чем-нибудь относящемся к медицине, то не походил ни на одного из наших городских
докторов, а производил какое-то новое, особенное впечатление, и мне казалось, что если бы он захотел, то мог бы стать настоящим ученым.
— Послушай, маленькая польза, —
говорил он суетливо, каждую минуту закуривая; там, где он стоял, было всегда насорено, так как на одну папиросу он тратил десятки спичек. — Послушай, жизнь у меня теперь подлейшая. Главное, всякий прапорщик может кричать: «Ты кондуктор! ты!» Понаслушался я, брат, в вагонах всякой всячины и, знаешь, понял: скверная жизнь! Погубила меня мать! Мне в вагоне один
доктор сказал: если родители развратные, то дети у них выходят пьяницы или преступники. Вот оно что!
Доктор не любил нашего хозяйства, потому что оно мешало нам спорить, и
говорил, что пахать, косить, пасти телят недостойно свободного человека и что все эти грубые виды борьбы за существование люди со временем возложат на животных и на машины, а сами будут заниматься исключительно научными исследованиями.
Оставаясь в праздники дома, я замечал, что жена и сестра скрывают от меня что-то и даже как будто избегают меня. Жена была нежна со мною по-прежнему, но были у нее какие-то свои мысли, которых она не сообщала мне. Было несомненно, что раздражение ее против крестьян росло, жизнь для нее становилась все тяжелее, а между тем она уже не жаловалась мне. С
доктором теперь она
говорила охотнее, чем со мною, и я не понимал, отчего это так.
В нашей губернии был обычай: во время сенокоса и уборки хлеба по вечерам на барский двор приходили рабочие и их угощали водкой, даже молодые девушки выпивали по стакану. Мы не держались этого; косари и бабы стояли у нас на дворе до позднего вечера, ожидая водки, и потом уходили с бранью. А Маша в это время сурово хмурилась и молчала или же
говорила доктору с раздражением, вполголоса...
Когда Маша узнавала об этом, то с негодованием
говорила доктору или моей сестре...
Когда эта добрая, умная женщина бледнела от негодования и с дрожью в голосе
говорила с
доктором о пьянстве и обманах, то меня приводила в недоумение и поражала ее забывчивость.
Починяя мое белье или помогая Карповне около печки, она то напевала, то
говорила о своем Владимире, об его уме, прекрасных манерах, доброте, об его необыкновенной учености, и я соглашался с нею, хотя уже не любил ее
доктора.
Я сильно соскучился по ней и уже не мог не обманывать себя и старался, чтобы меня обманывали другие. Сестра ожидала своего
доктора, а я — Машу, и оба мы непрерывно
говорили, смеялись и не замечали, что мешаем спать Карповне, которая лежала у себя на печке и все бормотала...
У нас никто не бывал, кроме почтальона, приносившего сестре письма от
доктора, да Прокофия, который иногда вечером заходил к нам и, молча поглядев на сестру, уходил и уж у себя в кухне
говорил...
Прокофий во время холеры лечил лавочников перцовкой и дегтем и брал за это деньги, и, как я узнал из нашей газеты, его наказывали розгами за то, что он, сидя в своей мясной лавке, дурно отзывался о
докторах. Его приказчик Николка умер от холеры. Карповна еще жива и по-прежнему любит и боится своего Прокофия. Увидев меня, она всякий раз печально качает головой и
говорит со вздохом...
Неточные совпадения
— И знаете, Павел Иванович! — сказал Манилов, явя в лице своем выражение не только сладкое, но даже приторное, подобное той микстуре, которую ловкий светский
доктор засластил немилосердно, воображая ею обрадовать пациента. — Тогда чувствуешь какое-то, в некотором роде, духовное наслаждение… Вот как, например, теперь, когда случай мне доставил счастие, можно сказать образцовое,
говорить с вами и наслаждаться приятным вашим разговором…
Я думал о той молодой женщине с родинкой на щеке, про которую
говорил мне
доктор…
— Уверяю, заботы немного, только
говори бурду, какую хочешь, только подле сядь и
говори. К тому же ты
доктор, начни лечить от чего-нибудь. Клянусь, не раскаешься. У ней клавикорды стоят; я ведь, ты знаешь, бренчу маленько; у меня там одна песенка есть, русская, настоящая: «Зальюсь слезьми горючими…» Она настоящие любит, — ну, с песенки и началось; а ведь ты на фортепианах-то виртуоз, мэтр, Рубинштейн… Уверяю, не раскаешься!
Говорили про
доктора и про священника. Чиновник хотя и шепнул Раскольникову, что, кажется,
доктор теперь уже лишнее, но распорядился послать. Побежал сам Капернаумов.
— Неужели сам
доктор так
говорил? — спросила Авдотья Романовна, испугавшись.