Неточные совпадения
Войницкий. Ничего. Все старо.
Что было в прошлом году, то и теперь. Я, по обыкновению, много
говорю и мало делаю. Моя старая галка maman все еще лепечет про женскую эмансипацию; одним глазом смотрит в могилу, а другим ищет в своих умных книжках зарю новой жизни.
Не будем
говорить о том,
что сын простого дьячка, бурсак, добился ученых степеней и кафедры,
что он его превосходительство, зять сенатора и прочее.
Дядин.
Говорят,
что супруга профессора, Елена Андреевна, которую я не имею чести знать, отличается красотою своих не только душевных, но и внешних качеств.
Федор Иванович. Какой восхитительный язык! Черт знает
что такое!
Говоришь ты, точно кто тебя по спине рубанком водит…
Вы глядите на меня с иронией, и все,
что я
говорю, вам кажется старым и несерьезным, а когда я прохожу мимо крестьянских лесов, которые я спас от порубки, или когда я слышу, как шумит мой молодой лес, посаженный вот этими руками, я сознаю,
что климат немножко и в моей власти, и
что если через тысячу лет человек будет счастлив, то в этом немножко буду виноват и я.
Марья Васильевна. Тебе почему-то неприятно слушать, когда я
говорю. Прости, Жорж, но в последний год ты так изменился,
что я тебя совершенно не узнаю. Ты был человеком определенных убеждений, светлою личностью…
Елена Андреевна. Скажите этому Федору Иванычу,
что он надоел мне своею наглостью. Это противно наконец. Смотреть мне в глаза и громко при всех
говорить о своей любви к какой-то замужней женщине — удивительно остроумно!
Но как, однако, мил этот Леший! Он бывает у нас часто, но я застенчива и ни разу не
говорила с ним как следует, не обласкала его. Он подумает,
что я злая или гордая. Вероятно, Жорж, оттого мы с вами такие друзья,
что оба мы нудные, скучные люди! Нудные! Не смотрите на меня так, я этого не люблю.
Елена Андреевна. Ты
говоришь о своей старости таким тоном, как будто все мы виноваты,
что ты стар.
Соня. И почему ты
говоришь таким несчастным тоном? Пожалуй, кто-нибудь подумает,
что ты в самом деле несчастлив. А на земле мало таких счастливых, как ты.
Елена Андреевна. Неблагополучно в этом доме. Ваша мать ненавидит все, кроме своих брошюр и профессора; профессор раздражен, мне не верит, вас боится; Соня злится на отца и не
говорит со мною; вы ненавидите мужа и открыто презираете свою мать; я нудная, тоже раздражена и сегодня раз двадцать принималась плакать. Одним словом, война всех против всех. Спрашивается, какой смысл в этой войне, к
чему она?
Елена Андреевна. Когда вы мне
говорите о своей любви, я как-то тупею и не знаю,
что говорить. Простите, я ничего не могу сказать вам. (Хочет идти.) Спокойной ночи!
Елена Андреевна. Раньше вы никогда не пили и никогда вы так много не
говорили, как теперь. Идите спать! Мне с вами скучно. И скажите вашему другу Федору Иванычу,
что если он не перестанет надоедать мне, то я приму меры. Идите!
Хрущов (Войницкому). У вас нет ничего святого! Вы и эта милая барыня,
что сейчас вышла, вспомнили бы,
что ее муж был когда-то мужем вашей родной сестры и
что с вами под одной кровлей живет молодая девушка! О вашем романе
говорит уже вся губерния. Какое бесстыдство! (Уходит к больному.)
Федор Иванович. Не понимаю такого существования.
Говорят,
что древние греки бросали слабых и хилых детей в пропасть с горы Монблана. Вот таких бы надо бросать!
Хрущов. Оттого,
что я сердит. Здесь никого нет, и можно
говорить прямо. С каким удовольствием, Софья Александровна, я увез бы вас отсюда сию минуту. Не могу я дышать этим вашим воздухом, и мне кажется,
что он отравляет вас. Ваш отец, который весь ушел в свою подагру и в книги и знать больше ничего не хочет, этот дядя Жорж, наконец ваша мачеха…
Хрущов. Нельзя обо всем
говорить… нельзя! Великолепная моя, я многого не понимаю в людях. B человеке должно быть все прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли… Часто я вижу прекрасное лицо и такую одежду,
что кружится голова от восторга, но душа и мысли — боже мой! B красивой оболочке прячется иногда душа такая черная,
что не затрешь ее никакими белилами… Простите мне, я волнуюсь… Ведь вы мне бесконечно дороги…
Хрущов.
Что?
Говорите скорее…
Он прекрасно
говорит, но кто поручится мне,
что это не фразерство? Он постоянно думает и
говорит только о своих лесах, сажает деревья… Это хорошо, но ведь очень может быть,
что это психопатия… (Закрывает лицо руками.) Ничего не понимаю! (Плачет.) Учился на медицинском факультете, а занимается совсем не медициной… Это все странно, странно… Господи, да помоги же мне все это обдумать!
Елена Андреевна. Нет, сидит в гостиной. Не
говорим мы друг с другом по целому месяцу и бог знает из-за
чего… Пора наконец… (Смотрит на стол.)
Что это?
Соня. У меня в голове как-то странно… Юлечка, я сегодня так счастлива,
что даже скучно от счастья… Места себе не найду… Ну, давайте
говорить о чем-нибудь, давайте… Вы были когда-нибудь влюблены?
Елена Андреевна (одна).
Что такое? Письмо Жоржа ко мне! Но
чем же я виновата? О, как это резко, безбожно… У нее так чисто на душе,
что она не может
говорить со мной… Боже мой, так оскорблять… Голова кружится, я сейчас упаду…
Федор Иванович. Сейчас уйду… Все испытал… И столько у меня от этого наглости,
что просто деваться некуда. То есть все это я к тому
говорю,
что если вам когда-нибудь понадобится друг или верный пес, то обратитесь ко мне… Я тронут…
Желтухин. Кто же уполномочивал тебя
говорить с нею? Непрошеная сваха, баба! Ты мне все дело испортила! Она подумает,
что я сам не умею
говорить, и… и какое мещанство! Тысячу раз
говорил я,
что все это надо оставить. Ничего кроме унижения и этих всяких намеков, низостей, подлостей… Старик, вероятно, догадался,
что я люблю ее, и уж эксплоатирует мое чувство! Хочет, чтобы я купил у него это имение.
Серебряков. Я не понимаю, отчего ты волнуешься, Жорж? Я не
говорю,
что мой проект идеален. Если все найдут его негодным, то я не буду настаивать.
Войницкий. Двадцать пять лет я вот с ней, вот с этой матерью, как крот, сидел в четырех стенах… Все наши мысли и чувства принадлежали тебе одному. Днем мы
говорили о тебе, о твоих работах, гордились твоей известностью, с благоговением произносили твое имя; ночи мы губили на то,
что читали журналы и книги, которые я теперь глубоко презираю!
Серебряков.
Что ты хочешь от меня? И какое ты имеешь право
говорить со мной таким тоном? Ничтожество! Если именье твое, то бери его, я не нуждаюсь в нем!
Войницкий. Матушка!
Что мне делать? Не нужно, не
говорите! Я сам знаю,
что мне делать! (Серебрякову.) Будешь ты меня помнить! (Уходит в среднюю дверь.)
Хрущов (один; разводит в блюдечке краску). Раз ночью я видел, как он прижался лицом к ее руке. У него в дневнике подробно описана эта ночь, описано, как я приехал туда,
что говорил ему. Он приводит мои слова и называет меня глупцом и узким человеком.
Не будем молчать, господа, будем
говорить. B нашем положении это самое лучшее. Надо глядеть несчастьям в глаза смело и прямо. Я гляжу бодрее вас всех, и это оттого,
что я больше всех несчастлив.
Мы
говорим,
что служим людям, и в то же время бесчеловечно губим друг друга.
Елена Андреевна. Так… Значит, Александр, наш вопрос решается очень просто: никак. Ну, так тому и быть! Я эпизодическое лицо, счастье мое канареечное, бабье счастье… Сиди сиднем весь век дома, ешь, пей, спи и слушай каждый день, как
говорят тебе о подагре, о своих правах, о заслугах.
Что вы все опустили головы, точно сконфузились? Давайте пить наливку,
что ли? Эх!
Соня (узнав Хрущова, радостно вскрикивает). Михаил Львович! (Идет к нему.) Михаил Львович! (Орловскому.) Уйдите, крестненький, мне
поговорить с ним нужно. (Хрущову.) Михаил Львович, вы сказали,
что полюбите другую… (Орловскому.) Уйдите, крестненький… (Хрущову.) Я теперь другая… Я хочу одну только правду… Ничего, ничего, кроме правды! Я люблю, люблю вас… люблю…