Неточные совпадения
Он знал много анекдотов, шарад, поговорок, любил шутить и острить, и всегда у него было
такое выражение,
что нельзя было понять, шутит он или говорит серьезно.
— Здравствуйте пожалуйста, — сказал Иван Петрович, встречая его на крыльце. — Очень, очень рад видеть
такого приятного гостя. Пойдемте, я представлю вас своей благоверной. Я говорю ему, Верочка, — продолжал он, представляя доктора жене, — я ему говорю,
что он не имеет никакого римского права сидеть у себя в больнице, он должен отдавать свой досуг обществу. Не правда ли, душенька?
— Садитесь здесь, — говорила Вера Иосифовна, сажая гостя возле себя. — Вы можете ухаживать за мной. Мой муж ревнив, это Отелло, но ведь мы постараемся вести себя
так,
что он ничего не заметит.
В мягких, глубоких креслах было покойно, огни мигали
так ласково в сумерках гостиной; и теперь, в летний вечер, когда долетали с улицы голоса, смех и потягивало со двора сиренью, трудно было понять, как это крепчал мороз и как заходившее солнце освещало своими холодными лучами снежную равнину и путника, одиноко шедшего по дороге; Вера Иосифовна читала о том, как молодая, красивая графиня устраивала у себя в деревне школы, больницы, библиотеки и как она полюбила странствующего художника, — читала о том,
чего никогда не бывает в жизни, и все-таки слушать было приятно, удобно, и в голову шли всё
такие хорошие, покойные мысли, — не хотелось вставать.
Все окружили ее, поздравляли, изумлялись, уверяли,
что давно уже не слыхали
такой музыки, а она слушала молча, чуть улыбаясь, и на всей ее фигуре было написано торжество.
Она, как почти все С-ие девушки, много читала (вообще же в С. читали очень мало, и в здешней библиотеке
так и говорили,
что если бы не девушки и не молодые евреи, то хоть закрывай библиотеку); это бесконечно нравилось Старцеву, он с волнением спрашивал у нее всякий раз, о
чем она читала в последние дни, и, очарованный, слушал, когда она рассказывала.
На первых порах Старцева поразило то,
что он видел теперь первый раз в жизни и
чего, вероятно, больше уже не случится видеть: мир, не похожий ни на
что другое, — мир, где
так хорош и мягок лунный свет, точно здесь его колыбель, где нет жизни, нет и нет, но в каждом темном тополе, в каждой могиле чувствуется присутствие тайны, обещающей жизнь тихую, прекрасную, вечную.
Кругом безмолвие; в глубоком смирении с неба смотрели звезды, и шаги Старцева раздавались
так резко и некстати. И только когда в церкви стали бить часы и он вообразил самого себя мертвым, зарытым здесь навеки, то ему показалось,
что кто-то смотрит на него, и он на минуту подумал,
что это не покой и не тишина, а глухая тоска небытия, подавленное отчаяние…
Старцев думал
так, и в то же время ему хотелось закричать,
что он хочет,
что он ждет любви во
что бы то ни стало; перед ним белели уже не куски мрамора, а прекрасные тела, он видел формы, которые стыдливо прятались в тени деревьев, ощущал тепло, и это томление становилось тягостным…
«Ну
что ж? — думал он. — В городе
так в городе. Дадут приданое, заведем обстановку…»
Наконец вошла Екатерина Ивановна в бальном платье, декольте, хорошенькая, чистенькая, и Старцев залюбовался и пришел в
такой восторг,
что не мог выговорить ни одного слова, а только смотрел на нее и смеялся.
Ему было немножко стыдно, и самолюбие его было оскорблено, — он не ожидал отказа, — и не верилось,
что все его мечты, томления и надежды привели его к
такому глупенькому концу, точно в маленькой пьесе на любительском спектакле.
И жаль было своего чувства, этой своей любви,
так жаль,
что, кажется, взял бы и зарыдал или изо всей силы хватил бы зонтиком по широкой спине Пантелеймона.
Прошло четыре года. В городе у Старцева была уже большая практика. Каждое утро он спешно принимал больных у себя в Дялиже, потом уезжал к городским больным, уезжал уже не на паре, а на тройке с бубенчиками, и возвращался домой поздно ночью. Он пополнел, раздобрел и неохотно ходил пешком,
так как страдал одышкой. И Пантелеймон тоже пополнел, и
чем он больше рос в ширину, тем печальнее вздыхал и жаловался на свою горькую участь: езда одолела!
Опыт научил его мало-помалу,
что пока с обывателем играешь в карты или закусываешь с ним, то это мирный, благодушный и даже неглупый человек, но стоит только заговорить с ним о чем-нибудь несъедобном, например, о политике или науке, как он становится в тупик или заводит
такую философию, тупую и злую,
что остается только рукой махнуть и отойти.
— Давайте же поговорим, — сказала она, подходя к нему. — Как вы живете?
Что у вас? Как? Я все эти дни думала о вас, — продолжала она нервно, — я хотела послать вам письмо, хотела сама поехать к вам в Дялиж, и я уже решила поехать, но потом раздумала, — бог знает, как вы теперь ко мне относитесь. Я с
таким волнением ожидала вас сегодня. Ради бога, пойдемте в сад.
— Я волнуюсь, — сказала Екатерина Ивановна и закрыла руками лицо, — но вы не обращайте внимания. Мне
так хорошо дома, я
так рада видеть всех и не могу привыкнуть. Сколько воспоминаний! Мне казалось,
что мы будем говорить с вами без умолку, до утра.
Все это раздражало Старцева. Садясь в коляску и глядя на темный дом и сад, которые были ему
так милы и дороги когда-то, он вспомнил все сразу — и романы Веры Иосифовны, и шумную игру Котика, и остроумие Ивана Петровича, и трагическую позу Павы, и подумал,
что если самые талантливые люди во всем городе
так бездарны, то каков же должен быть город.
— Скажи, любезный,
что сегодня я не могу приехать, я очень занят. Приеду, скажи,
так дня через три.
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу
такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал,
что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где?
что там
такое?» — // «Ну,
что бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
И
так они старели оба. // И отворились наконец // Перед супругом двери гроба, // И новый он приял венец. // Он умер в час перед обедом, // Оплаканный своим соседом, // Детьми и верною женой // Чистосердечней,
чем иной. // Он был простой и добрый барин, // И там, где прах его лежит, // Надгробный памятник гласит: // Смиренный грешник, Дмитрий Ларин, // Господний раб и бригадир, // Под камнем сим вкушает мир.
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого
такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну,
что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
— Да
что ж, барин, делать, время-то
такое; кнута не видишь,
такая потьма! — Сказавши это, он
так покосил бричку,
что Чичиков принужден был держаться обеими руками. Тут только заметил он,
что Селифан подгулял.