Неточные совпадения
— Я притащил к вам маленькую повесть, которую мне хотелось бы напечатать в вашей газете. Я вам откровенно скажу, г. редактор: написал я свою повесть не для авторской
славы и не для звуков сладких… Для этих хороших вещей я уже постарел. Вступаю же на путь авторский просто из меркантильных побуждений… Заработать хочется… Я теперь решительно никаких не имею занятий.
Был, знаете ли, судебным следователем в С-м уезде, прослужил пять с лишком лет, но ни капитала не нажил, ни невинности не сохранил…
— Спасибо за аудиенцию, — сказал он. —
Пойду теперь домой и
буду питать себя надеждами. Три месяца надежд! Но, однако, я вам надоел. Честь имею кланяться!
Законный владелец этого добра
шел рядом со мной, и ни один мускул его испитого и сытого лица не дрогнул при виде запущенности и кричащей человеческой неряшливости, словно не он
был хозяином сада.
— Зачем же в домике? — заговорил Урбенин, как-то странно мигая глазами. — Дождь
будет идти всю ночь, так и вы всю ночь в домике просидите? А вы не извольте беспокоиться…
Идите себе, а Митька побежит вперед, экипаж вам навстречу вышлет.
— Но как вы туда
пойдете, ежели… ежели там того… не прибрано? — залепетал встревоженно Урбенин. — Просидеть там в духоте, ваше сиятельство, в то время, когда дома
быть можно… Не понимаю, что за удовольствие!.. А знакомиться с лесничим, ежели он болен…
— Николай Ефимыч больной лежит, — пояснил отсутствие хозяев Урбенин, — а Ольга Николаевна, должно
быть, моих детей
пошла провожать…
Я не кончил… Язык у меня запутался от мысли, что я говорю с людьми ничтожными, не стоящими и полуслова! Мне нужна
была зала, полная людей, блестящих женщин, тысячи огней… Я поднялся, взял свой стакан и
пошел ходить по комнатам. Когда мы кутим, мы не стесняем себя пространством, не ограничиваемся одной только столовой, а берем весь дом и часто даже всю усадьбу…
— Вот этак лучше, Сергей Петрович, — забормотал он. — Наплюйте на того белобрысого чёрта, чтоб ему… Статочное ли дело при вашем высоком понятии и при вашей образованности малодушием заниматься? Ваше дело благородное… Надо, чтобы все вас ублажали, боялись, а ежели
будете с тем чёртом людям головы проламывать да в озере в одеже купаться, то всякий скажет: «Никакого ума! Пустяковый человек!» И
пойдет тогда по миру
слава! Удаль купцу к лицу, а не благородному… Благородному наука требуется, служба…
На другой день, в шестом часу утра, я, весело насвистывая и сбивая тростью головки цветов,
шел пешком в Тенево, где в этот день
был престольный праздник и куда приглашал меня мой друг «щур», Павел Иванович.
— Эге-ге!.. Откуда вам известно об этом предложении, щуренька? Стало
быть, ваши дела недурно
идут, если вам стали уже поверять такие тайны!.. Но, однако, вы побледнели от злости и чуть ли не собираетесь бить меня… А еще тоже уговаривался
быть объективным! Какой вы смешной, щуренька! Ну, бросим эту галиматью…
Пойдем на почту…
Неловко вторгаться в чужие тайны, но ужасно мне хотелось узнать, кому и чьи это деньги
посылал в Петербург чернобровый поляк? Деньги эти во всяком случае
были не его, графу же некому
было посылать их.
— С ним я
буду счастлива… Состояние у него —
слава богу, и не голяк он какой-нибудь, не нищий, а дворянин. Я в него, конечно, не влюблена, но разве только те и счастливы, которые по любви женятся? Знаю я эти браки по любви!
Нужно
было видеть то блаженство, которое
было написано на лице мирового, когда он садился в свой экипаж и говорил: «
Пошел!» Он так обрадовался, что забыл даже наши с ним контры и на прощанье назвал меня голубчиком и крепко пожал мне руку.
— Корова у нас заболела, ваше сиятельство, — доложил он. —
Посылал я за нашим ветеринаром, а оказывается, что он уехал. Не
послать ли, ваше сиятельство, за городским ветеринаром? Если я
пошлю, то он не послушается, не поедет, а если вы ему напишете, то тогда другое дело. Может
быть, у коровы пустяк, а может, и что другое.
— Пил-с, а теперь уж не
пью, — улыбнулся управляющий. — Теперь мне нельзя
пить… Незачем… Всё,
слава богу, прошло благополучно, всё устроилось, и так именно, как хотело мое сердце, даже больше, чем мог я ожидать.
— Этого, пожалуй. А
пил я действительно много. Теперь могу покаяться перед его сиятельством. От утра до ночи, бывало. Как встанешь утром, вспомнишь это самое… ну и, естественно, к шкафчику сейчас же. Теперь,
слава богу, нечего водкой заглушать.
— Ну, довольно, Оля, — сказал я, беря ее за руку. — Утрем свои глазки и
пойдем… Там ждут… Ну,
будет плакать,
будет… — Я поцеловал ее руку. —
Будет, девочка! Ты сделала глупость и теперь расплачивайся за нее… Ты виновата… Ну,
будет, успокойся…
— Теперь мне, как говорится, море по колено! — бормотала она,
идя со мной к дому и судорожно сжимая мой локоть. — Утром я не знала, куда деваться от ужаса, а сейчас… сейчас, мой хороший великан, я не знаю, куда деваться от счастья! Там сидит и ждет меня муж… Ха-ха! Мне-то что? Хоть бы он даже
был крокодил, страшная змея… ничего не боюсь! Я тебя люблю и знать ничего не хочу.
Глаза Ольги говорили, что она меня не понимала… А время между тем не ждало,
шло своим чередом, и стоять нам в аллее в то время, когда нас там ждали,
было некогда. Нужно
было решать… Я прижал к себе «девушку в красном», которая фактически
была теперь моей женой, и в эти минуты мне казалось, что я действительно люблю ее, люблю любовью мужа, что она моя и судьба ее лежит на моей совести… Я увидел, что я связан с этим созданьем навеки, бесповоротно.
И, круто повернувшись, я
пошел в переднюю, оделся и быстро вышел. Проходя через сад в людскую кухню, где я хотел приказать запрячь мне лошадь, я
был остановлен встречей… Навстречу мне с маленькой чашечкой кофе
шла Надя Калинина. Она тоже
была на свадьбе Урбенина, но какой-то неясный страх заставлял меня избегать с ней разговора, и за весь день я ни разу не подошел к ней и не сказал с нею ни одного слова…
Что
было бы, если бы она послушалась меня и
пошла за мной?
Ольга
была в голубом шёлковом платье, которое очень
шло к ее бледному цвету лица и роскошным льняным волосам. Платье это
было модно и ужасно дорого. Урбенину стоило оно, вероятно, четверти годового жалованья…
— Поздно… но так тому и
быть! — сказала Оля, решительно махнув рукой. — Лишь бы только хуже не
было, а то еще можно жить… Прощай! Пора уж
идти…
А время между тем
шло. Пробило двенадцать. Порядочные женщины в эту пору ложатся спать. Ольге пора уже
была уходить. Но пробило половину первого, пробило час, а она всё сидела и беседовала с графом.
Ранее знавал я продажных женщин, покупал их, изучал, но у тех не
было невинного румянца и искренних голубых глаз, которые видел я в то майское утро, когда
шел лесом на теневскую ярмарку…
Посидев безвыходно дома, я заскучал и написал доктору Павлу Ивановичу письмо с просьбой приехать поболтать. Ответа на письмо я почему-то не получил и
послал другое. На второе
был такой же ответ, как и на первое… Очевидно, милый «щур» делал вид, что сердится… Бедняга, получив отказ от Наденьки Калининой, причиной своего несчастья считал меня. Он имел право сердиться, и если ранее никогда не сердился, то потому, что не умел.
Я думаю, что большего оскорбления нельзя
было нанести Урбенину, как
послать ему денег…
— Это мы вместе с графом распоряжались! — захихикал Калинин, мигнув глазом на кучеров, таскавших из шарабанов кульки с закуской, вина и посуду. — Пикничок выйдет на
славу… К концу шампанея
будет…
— Вы должны назвать его, — продолжал я. — Он понесет тяжелую кару… Закон дорого взыщет за его зверство! Он
пойдет в каторжные работы… [Всё это наивно только на первый взгляд. Очевидно, Камышеву нужно
было дать понять Ольге, какие тяжелые последствия для убийцы
будет иметь ее сознание. Если ей дорог убийца, ergo — она должна молчать. — А. Ч.] Я жду.
— Да-с. Сторож Николай сидел у ворот и сказал мне, что господ дома нет и что они на охоте. Я изнемогал от усталости, но желание видеть жену
было сильнее боли. Пришлось, ни минуты не отдыхая,
идти пешком к месту, где охотились. По дороге я не
пошел, а отправился лесочками… Мне каждое дерево знакомо, и заблудиться в графских лесах мне так же трудно, как в своей квартире.
— Вопрос, извините, странный. Нельзя предполагать, что с волком встретишься, а предполагать страшные несчастья невозможно и подавно: бог
посылает их внезапно. Взять хоть этот ужасный случай…
Иду я по Ольховскому лесу, никакого горя не жду, потому что у меня и без того много горя, и вдруг слышу страшный крик. Крик
был до того резкий, что мне показалось, что меня кто-то резанул в ухо… Бегу на крик…
Сначала мы
было набрели на куст, у которого
были надломаны две боковые веточки; товарищ прокурора обрадовался этим веточкам: они могли
быть сломаны преступником, а потому указывали бы направление, по которому
шел преступник, убив Ольгу.
— Я сейчас же догадался, что это кровь…
пошел на кухню и рассказал нашим; те подстерегли и видели, как он ночью сушил в саду поддевку. Ну, известно, испужались. Зачем ему мыть, ежели он не виноват? Стало
быть, крива душа, коли прячется… Думали мы, думали и потащили его к вашему благородию… Его тащим, а он пятится и в глаза плюет. Зачем ему пятиться, ежели он не виноват?
Я вел войну, и читатель вправе ожидать от меня описания средств, которые дали мне победу, и он, наверное, ждет следовательских тонкостей, которыми так блещут романы Габорио и нашего Шкляревского; и я готов оправдать ожидания читателя, но… одно из главных действующих лиц оставляет поле битвы, не дождавшись конца сражения, — его не делают участником победы; всё, что
было им сделано ранее, пропадает даром, — и оно
идет в толпу зрителей.
Год спустя после моей отставки, когда я жил в Москве, мною
была получена повестка, звавшая меня на разбирательство урбенинского дела. Я обрадовался случаю повидать еще раз места, к которым меня тянула привычка, и поехал. Граф, живший в Петербурге, не поехал и
послал вместо себя медицинское свидетельство.
Дело в том, что «Драма на охоте» не могла
быть напечатана в газете, о которой
шла речь в первой главе этой повести: газета прекратила свое существование, когда рукопись поступила в набор…
Вы, наверное, искали ее — иначе зачем же вам
было идти домой лесом, а не дорогой…
Когда я
шел в лес, я далек
был от мысли об убийстве; я
шел туда с одною только целью: найти Ольгу и продолжать жалить ее…
— Ну, это положим!.. Я не прочь сменить Урбенина, но без борьбы я не отдамся… Пусть берут, если хотят, но сам я к ним не
пойду. Отчего они не брали меня, когда я
был в их руках? На похоронах Ольги я так ревел и такие истерики со мной делались, что даже слепые могли бы узреть истину… Я не виноват, что они… глупы.