Неточные совпадения
Солнце стояло
еще высоко и жгло с таким же усердием, как и три часа
тому назад.
К
тому же ехать к графу — значило
еще раз окунуться в жизнь, которую мой Поликарп величал «свинюшником» и которая два года
тому назад, во всё время до отъезда графа в Петербург, расшатывала мое крепкое здоровье и сушила мой мозг.
Но не стану забегать вперед,
тем более, что впереди придется
еще много раз останавливаться на горечи.
Пройдя
еще несколько шагов, я услышал голоса, а немного погодя увидел и людей. В
том месте, где аллея расширялась в площадку, окруженную чугунными скамьями, под тенью высоких белых акаций стоял стол, на котором блестел самовар. Около стола говорили. Я тихо подошел по траве к площадке и, скрывшись за сиреневый куст, стал искать глазами графа.
У меня же, помню, затеплилось в груди хорошее чувство. Я был
еще поэтом и в обществе лесов, майского вечера и начинающей мерцать вечерней звезды мог глядеть на женщину только поэтом… Я смотрел на девушку в красном с
тем же благоговением, с каким привык глядеть на леса, горы, лазурное небо. У меня
еще тогда осталась некоторая доля сентиментальности, полученной мною в наследство от моей матери-немки.
Я мог бы насчитать вам
еще более книг, но в
то время, когда я взял с этажерки «Складчину» и начал ее перелистывать, дверь из другой комнаты отворилась, и в зал вошел субъект, сразу отвлекший мое внимание от Оленькиного образовательного ценза.
Торговый шум, несмотря на раннее утро и на
то, что обедня
еще не кончилась, уже стоял в воздухе.
Видал я на своем веку много неравных браков, не раз стоял перед картиной Пукирева, читал много романов, построенных на несоответствии между мужем и женой, знал, наконец, физиологию, безапелляционно казнящую неравные браки, но ни разу
еще в жизни не испытывал
того отвратительного душевного состояния, от которого никакими силами не могу отделаться теперь, стоя за спиной Оленьки и исполняя обязанности шафера…
Как ни неожиданна и ни экстраординарна была встреча с сумасшедшим, но,
тем не менее, скоро она была забыта… Новый сюрприз, который был поднесен молодым их судьбою, был
еще диковиннее…
Теперь, когда я могу глядеть беспристрастно на прошлое, я не объясняю свою жестокость состоянием души… Мне сдается, что, не давая ей ответа, я кокетничал, ломался. Трудно понять человеческую душу, но душу свою собственную понять
еще трудней. Если действительно я ломался,
то да простит мне бог! Хотя, впрочем, издевательство над чужими страданиями не должно быть прощаемо.
— Поздно… но так
тому и быть! — сказала Оля, решительно махнув рукой. — Лишь бы только хуже не было, а
то еще можно жить… Прощай! Пора уж идти…
— И отлично. Пусть не извиняется, но только предупреди его, что если случится впредь
еще раз что-либо подобное,
то я уж кипятиться не стану, а приму меры.
Она продолжала любить меня, но после
того посещения, которое было описано в предыдущей главе, она была у меня
еще не более двух раз, а встречаясь со мной вне моей квартиры, как-то странно вспыхивала и настойчиво уклонялась от ответов на мои вопросы.
Зубы у Ольги не болели. Если она плакала,
то не от боли, а от чего-то другого… Я
еще хотел поговорить с Сашей, но это мне не удалось, потому что послышался лошадиный топот, и скоро мы увидели всадника, некрасиво прыгавшего на седле, и грациозную амазонку. Чтобы скрыть от Ольги свою радость, я поднял на руки Сашу, и перебирая пальцами ее белокурые волосы, поцеловал ее в голову.
— Какая ужасная женщина! — шептала мне Наденька всякий раз, когда Ольга равнялась с нашим шарабаном. — Какая ужасная! Она столько же зла, сколько и красива… Давно ли вы были шафером на ее свадьбе? Не успела она
еще износить с
тех пор башмаков, как ходит уже в чужом шелку и щеголяет чужими бриллиантами… Не верится даже этой странной и быстрой метаморфозе… Если уж у нее такие инстинкты,
то была бы хоть тактична и подождала бы год, два…
—
То, что я видел сейчас, хуже всякой простуды… Глаза эти, бледность… а! К неудавшейся любви, к неудавшейся попытке насолить вам прибавилось
еще неудавшееся самоубийство… Большее несчастье и вообразить себе трудно!.. Дорогой мой, если у вас есть хотя капля сострадания, если… если бы вы ее увидели… ну, отчего бы вам не прийти к ней? Вы любили ее! Если уже не любите,
то отчего бы и не пожертвовать ей своей свободой? Жизнь человеческая дорога, и за нее можно отдать… всё! Спасите жизнь!
— Тут и так смерти хочется, а вы
еще оскорбляете! Добро бы оскорблял незнакомый чиновник, а
то вы, Сергей Петрович… Позвольте мне уйти-с!
— Послушайте, Петр Егорыч, — сказал я, — вчера и третьего дня вы были так убиты горем, что еле держались на ногах, и едва выговаривали лаконические ответы; сегодня же, напротив, вы имеете такой цветущий, конечно, сравнительно, и веселый вид и даже пускаетесь в разглагольствования. Обыкновенно ведь горюющим людям не до разговоров, а вы мало
того, что длинно разговариваете, но
еще и высказываете мелочное неудовольствие. Чем объяснить такую резкую перемену?
— Вот видите-с! — сказал он. — Осмотри вы место преступления тотчас же,
то, верьте, теперь всё было бы ясно, как на ладони! Допроси вы тотчас же всю прислугу, мы
еще тогда бы знали, кто нес Ольгу Николаевну, а кто нет, а теперь мы не можем даже определить, на каком расстоянии от места происшествия лежал этот пьяница!
В эти минуты прощаю я и ложь и падение в грязную пропасть, готов простить всё для
того, чтобы повторилась
еще раз хотя бы частица прошлого…
— Если не шутите,
то поздравляю вас с открытием, — засмеялся Камышев, всё
еще не глядя на меня. — Впрочем, судя по дрожи вашего голоса и по вашей бледности, трудно допустить, что вы шутите. Экий вы нервный!
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж
тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В
той кучке, видишь? впереди, // Там, где
еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Еще бокалов жажда просит // Залить горячий жир котлет, // Но звон брегета им доносит, // Что новый начался балет. // Театра злой законодатель, // Непостоянный обожатель // Очаровательных актрис, // Почетный гражданин кулис, // Онегин полетел к театру, // Где каждый, вольностью дыша, // Готов охлопать entrechat, // Обшикать Федру, Клеопатру, // Моину вызвать (для
того, // Чтоб только слышали его).
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей
еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А
то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да вот… какой же я болван! // Ты к ним на
той неделе зван. —
Сие глубокое творенье // Завез кочующий купец // Однажды к ним в уединенье // И для Татьяны наконец // Его с разрозненной Мальвиной // Он уступил за три с полтиной, // В придачу взяв
еще за них // Собранье басен площадных, // Грамматику, две Петриады, // Да Мармонтеля третий
том. // Мартын Задека стал потом // Любимец Тани… Он отрады // Во всех печалях ей дарит // И безотлучно с нею спит.
Еще страшней,
еще чуднее: // Вот рак верхом на пауке, // Вот череп на гусиной шее // Вертится в красном колпаке, // Вот мельница вприсядку пляшет // И крыльями трещит и машет; // Лай, хохот, пенье, свист и хлоп, // Людская молвь и конский топ! // Но что подумала Татьяна, // Когда узнала меж гостей //
Того, кто мил и страшен ей, // Героя нашего романа! // Онегин за столом сидит // И в дверь украдкою глядит.