Неточные совпадения
— Живо…
Как же, беспременно…
Так вот возьму и побегу… Добро бы за дедом ехал,
а то поедет чёрту рога ломать!
— Право, не о чем. Я признаю письма только трех сортов: любовные, поздравительные и деловые. Первых я не писал потому, что ты не женщина и я в тебя не влюблен, вторые тебе не нужны,
а от третьих мы избавлены,
так как у нас с тобой отродясь общих дел не было.
— Он самый… Вот
так вот каждый день… Днем спит
как убитый,
а ночью в карты играет. Сегодня, сказывают, до шести часов утра играл…
— Седина в бороду,
а бес в ребро… Впрочем, брат, трудно не влюбиться в эту девушку в красном, видя ее каждый день
такой,
какой мы ее сегодня видели! Чертовски хорошенькая! Только не по его рылу она… Он должен это понимать и не ревновать
так эгоистически… Люби, но не мешай и другим, тем более, что знаешь, что она не про тебя писана… Этакий ведь старый болван!
— Да,
а теперь пью… Ужасно пью! — шепнул он. — Ужасно, день и ночь, не давая себе ни минуты отдыха! И граф никогда не пил в
такой мере, в
какой я теперь пью… Ужасно тяжело, Сергей Петрович! Одному только богу ведомо,
как тяжело у меня на сердце! Уж именно, что с горя пью… Я вас всегда любил и уважал, Сергей Петрович, и откровенно вам скажу… повеситься рад бы!
Ничто
так раздражающе и щекочуще не действует на мои нервы,
как подобные резкие переходы. Я задрожал от восторга и, охватив Тину одной рукой,
а другой махая в воздухе балалайкой, допел до конца «Ночи безумные»… Балалайка с треском ударилась о пол и разлетелась на мелкие щепки…
—
Как сладко и безмятежно он спит! Глядя на это бледное, утомленное лицо, на эту невинно-детскую улыбку и прислушиваясь к этому ровному дыханию, можно подумать, что здесь на кровати лежит не судебный следователь,
а сама спокойная совесть! Можно подумать, что граф Карнеев еще не приехал, что не было ни пьянства, ни цыганок, ни скандалов на озере… Вставайте, ехиднейший человек! Вы не стоите, чтобы пользоваться
таким благом,
как покойный сон! Поднимайтесь!
— Эге-ге!.. Откуда вам известно об этом предложении, щуренька? Стало быть, ваши дела недурно идут, если вам стали уже поверять
такие тайны!.. Но, однако, вы побледнели от злости и чуть ли не собираетесь бить меня…
А еще тоже уговаривался быть объективным!
Какой вы смешной, щуренька! Ну, бросим эту галиматью… Пойдем на почту…
— Пил-с,
а теперь уж не пью, — улыбнулся управляющий. — Теперь мне нельзя пить… Незачем… Всё, слава богу, прошло благополучно, всё устроилось, и
так именно,
как хотело мое сердце, даже больше, чем мог я ожидать.
— В
таком случае сядемте… Вы, Сергей Петрович, — продолжала она, когда мы сели, — сегодня вы всё время старались не замечать меня, обходили, словно боялись встретиться,
а как нарочно сегодня-то я и порешила поговорить с вами… Я горда и самолюбива… не умею навязываться встречей… но раз в жизни можно пожертвовать гордостью.
— И к чему я спешила, не понимаю! Мы, девушки,
так глупы и ветрены… Бить нас некому! Впрочем, не воротишь, и рассуждать тут нечего… Ни рассуждения, ни слезы не помогут. Я, Сережа, сегодня всю ночь плакала! Он тут… около лежит,
а я про тебя думаю… спать не могу… Хотела даже бежать ночью, хоть в лес к отцу… Лучше жить у сумасшедшего отца, чем с этим…
как его…
Сильно было мое влияние над этим слабым, тщедушным человечишкой,
так же сильно,
как и презрение к нему… Мой презрительный тон не оскорбил его,
а напротив… Услышав мое «ладно!», он вскочил и принялся обнимать меня.
— Не будем об этом говорить! — перебил меня граф. —
Как бы там ни было,
а его поступок подл! С женщинами
так не обращаются! Я его на дуэль вызову! Я ему покажу! Верьте, Ольга Николаевна, что это не пройдет ему даром!
Но это объяснение слишком просто. Никто не мог быть
так пристрастен к Ольге,
как я, и я первый готов был бы бросить в нее камень; но смутный голос правды шептал мне, что то была не прыть, не бахвальство сытой, довольной женщины,
а отчаянность, предчувствие близкой и неизбежной развязки.
— И
так далее и
так далее, — сказал я. — Вы сбережете его громадное состояние, будете творить благие дела… Весь уезд будет благословлять вас и видеть в вас ангела, ниспосланного на утешение несчастных… Вы будете матерью и воспитаете его детей… Да, великая задача! Умная вы девушка,
а рассуждаете,
как гимназист!
— Сережа, поди сюда на минутку! — зашептал он, хватая меня под руку и отводя в сторону. — Голубчик, умоляю тебя,
как друга,
как лучшего из людей… Ни вопросов, ни вопрошающих взглядов, ни удивления! Всё расскажу после! Клянусь, что ни одна йота не останется для тебя тайной… Это
такое несчастье в моей жизни,
такое несчастье, что и выразить тебе не могу! Всё узнаешь,
а теперь без вопросов! Помоги мне!
— Я
так и запишу,
а об остальном, касающемся неверности вашей жены, до следующего раза… Теперь мы перейдем к другому,
а именно: я попрошу вас объяснить мне,
как вы попали вчера в лес, где была убита Ольга Николаевна… Ведь вы,
как говорите, в городе были…
Как же вы очутились в лесу?
— Да-с. Сторож Николай сидел у ворот и сказал мне, что господ дома нет и что они на охоте. Я изнемогал от усталости, но желание видеть жену было сильнее боли. Пришлось, ни минуты не отдыхая, идти пешком к месту, где охотились. По дороге я не пошел,
а отправился лесочками… Мне каждое дерево знакомо, и заблудиться в графских лесах мне
так же трудно,
как в своей квартире.
— Чудное… словно,
как во сне или в тумане… Лежу я на траве пьяный и дремлю, не то я дремлю, не то совсем сплю… Только слышу, кто-то идет мимо и ногами сильно стучит… открываю глаз и вижу, словно
как бы в беспамятстве или во сне: подходит ко мне какой-то барин, нагинается и вытирает руки о мои полы… вытер о полы,
а потом рукой по жилетке мазнул… вот
так.
—
Такое, что чуднее и выдумать нельзя… — выговорил он. — Вчера я вспомнил,
какой на том барине галстух был,
а нынче ночью задумался и самое лицо вспомнил.
— Не знаю: темно было — не видал… Постоял в моей камере минутку и вышел… и именно
так,
как вот вы говорите, — вынул из двери моей ключ и отпер соседскую камеру. Минутки через две я услышал хрипенье,
а потом возню. Думал я, что это сторож ходит и возится,
а хрипенье принял за храп,
а то бы я поднял шум.
— Допустим, что в лесу вы не встретились с Ольгой, — продолжал я, — хотя, впрочем, Урбенину труднее было встретиться с Ольгой, чем вам,
так как Урбенин не знал, что она в лесу,
а стало быть, не искал ее,
а вы, будучи пьяным и взбешенным, не могли не искать ее.
Тут я вижу осторожность: не забываете писать о рюмках, которые выпиваете,
а такое важное событие,
как смерть «девушки в красном», проходит в романе бесследно…
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, //
А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там
такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Он
так привык теряться в этом, // Что чуть с ума не своротил // Или не сделался поэтом. // Признаться: то-то б одолжил! //
А точно: силой магнетизма // Стихов российских механизма // Едва в то время не постиг // Мой бестолковый ученик. //
Как походил он на поэта, // Когда в углу сидел один, // И перед ним пылал камин, // И он мурлыкал: Benedetta // Иль Idol mio и ронял // В огонь то туфлю, то журнал.
Он был недоволен поведением Собакевича. Все-таки,
как бы то ни было, человек знакомый, и у губернатора, и у полицеймейстера видались,
а поступил
как бы совершенно чужой, за дрянь взял деньги! Когда бричка выехала со двора, он оглянулся назад и увидел, что Собакевич все еще стоял на крыльце и,
как казалось, приглядывался, желая знать, куда гость поедет.
Какие-то бродяги пропустили между ними слухи, что наступает
такое время, что мужики должны <быть> помещики и нарядиться во фраки,
а помещики нарядятся в армяки и будут мужики, — и целая волость, не размысля того, что слишком много выйдет тогда помещиков и капитан-исправников, отказалась платить всякую подать.
— Управитель
так и оторопел, говорит: «Что вам угодно?» — «
А! говорят,
так вот ты
как!» И вдруг, с этим словом, перемена лиц и физиогномии… «За делом! Сколько вина выкуривается по именью? Покажите книги!» Тот сюды-туды. «Эй, понятых!» Взяли, связали, да в город, да полтора года и просидел немец в тюрьме.