Неточные совпадения
Дуняша. Когда вы уезжали отсюда,
я была этакой… (Показывает
от пола.) Дуняша, Федора Козоедова дочь. Вы не помните!
Любовь Андреевна(глядит в окно на сад). О, мое детство, чистота моя! В этой детской
я спала, глядела отсюда на сад, счастье просыпалось вместе со
мною каждое утро, и тогда он был точно таким, ничто не изменилось. (Смеется
от радости.) Весь, весь белый! О сад мой! После темной ненастной осени и холодной зимы опять ты молод, полон счастья, ангелы небесные не покинули тебя… Если бы снять с груди и с плеч моих тяжелый камень, если бы
я могла забыть мое прошлое!
Если против какой-нибудь болезни предлагается очень много средств, то это значит, что болезнь неизлечима.
Я думаю, напрягаю мозги, у
меня много средств, очень много и, значит, в сущности, ни одного. Хорошо бы получить
от кого-нибудь наследство, хорошо бы выдать нашу Аню за очень богатого человека, хорошо бы поехать в Ярославль и попытать счастья у тетушки-графини. Тетка ведь очень, очень богата.
Я стала тревожная, все беспокоюсь.
Меня еще девочкой взяли к господам,
я теперь отвыкла
от простой жизни, и вот руки белые-белые, как у барышни. Нежная стала, такая деликатная, благородная, всего боюсь… Страшно так. И если вы, Яша, обманете
меня, то
я не знаю, что будет с моими нервами.
Дуняша(тихо кашляет). У
меня от сигары голова разболелась… (Уходит.)
Муж мой умер
от шампанского, — он страшно пил, — и на несчастье
я полюбила другого, сошлась, и как раз в это время, — это было первое наказание, удар прямо в голову, — вот тут на реке… утонул мой мальчик, и
я уехала за границу, совсем уехала, чтобы никогда не возвращаться, не видеть этой реки…
Мой папаша был мужик, идиот, ничего не понимал,
меня не учил, а только бил спьяна, и все палкой. В сущности, и
я такой же болван и идиот. Ничему не обучался, почерк у
меня скверный, пишу
я так, что
от людей совестно, как свинья.
Пищик.
Я полнокровный, со
мной уже два раза удар был, танцевать трудно, но, как говорится, попал в стаю, лай не лай, а хвостом виляй. Здоровье-то у
меня лошадиное. Мой покойный родитель, шутник, царство небесное, насчет нашего происхождения говорил так, будто древний род наш Симеоновых-Пищиков происходит будто бы
от той самой лошади, которую Калигула посадил в сенате… (Садится.) Но вот беда: денег нет! Голодная собака верует только в мясо… (Храпит и тотчас же просыпается.) Так и
я… могу только про деньги…
Трофимов. Уж очень она усердная, не в свое дело суется. Все лето не давала покоя ни
мне, ни Ане, боялась, как бы у нас романа не вышло. Какое ей дело? И к тому же
я вида не подавал,
я так далек
от пошлости. Мы выше любви!
Здесь
мне шумно, дрожит душа
от каждого звука,
я вся дрожу, а уйти к себе не могу,
мне одной в тишине страшно.
У вас, Петя, строгое лицо, но что же делать, голубчик мой, что
мне делать, он болен, он одинок, несчастлив, а кто там поглядит за ним, кто удержит его
от ошибок, кто даст ему вовремя лекарство?
Фирс. Нездоровится. Прежде у нас на балах танцевали генералы, бароны, адмиралы, а теперь посылаем за почтовым чиновником и начальником станции, да и те не в охотку идут. Что-то ослабел
я. Барин покойный, дедушка, всех сургучом пользовал,
от всех болезней.
Я сургуч принимаю каждый день уже лет двадцать, а то и больше; может,
я от него и жив.
Дуняша(остановилась, чтобы попудриться). Барышня велит
мне танцевать — кавалеров много, а дам мало, — а у
меня от танцев кружится голова, сердце бьется. Фирс Николаевич, а сейчас чиновник с почты такое
мне сказал, что у
меня дыхание захватило.
Что ж, господа! Не желаете? (Отходит
от двери.) Знал бы — не покупал. Ну, и
я пить не стану.
Трофимов. Придумай что-нибудь поновее. Это старо и плоско. (Ищет калоши.) Знаешь, мы, пожалуй, не увидимся больше, так вот позволь
мне дать тебе на прощанье один совет: не размахивай руками! Отвыкни
от этой привычки — размахивать. И тоже вот строить дачи, рассчитывать, что из дачников со временем выйдут отдельные хозяева, рассчитывать так — это тоже значит размахивать… Как-никак, все-таки
я тебя люблю. У тебя тонкие, нежные пальцы, как у артиста, у тебя тонкая, нежная душа…
Неточные совпадения
Его нежданным появленьем, // Мгновенной нежностью очей // И странным с Ольгой поведеньем // До глубины души своей // Она проникнута; не может // Никак понять его; тревожит // Ее ревнивая тоска, // Как будто хладная рука // Ей сердце жмет, как будто бездна // Под ней чернеет и шумит… // «Погибну, — Таня говорит, — // Но гибель
от него любезна. //
Я не ропщу: зачем роптать? // Не может он
мне счастья дать».
Перескажу простые речи // Отца иль дяди-старика, // Детей условленные встречи // У старых лип, у ручейка; // Несчастной ревности мученья, // Разлуку, слезы примиренья, // Поссорю вновь, и наконец //
Я поведу их под венец… //
Я вспомню речи неги страстной, // Слова тоскующей любви, // Которые в минувши дни // У ног любовницы прекрасной //
Мне приходили на язык, //
От коих
я теперь отвык.
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты,
от кого
я пьян бывал!
Но
я отстал
от их союза // И вдаль бежал… Она за
мной. // Как часто ласковая муза //
Мне услаждала путь немой // Волшебством тайного рассказа! // Как часто по скалам Кавказа // Она Ленорой, при луне, // Со
мной скакала на коне! // Как часто по брегам Тавриды // Она
меня во мгле ночной // Водила слушать шум морской, // Немолчный шепот Нереиды, // Глубокий, вечный хор валов, // Хвалебный гимн отцу миров.
Условий света свергнув бремя, // Как он, отстав
от суеты, // С ним подружился
я в то время. //
Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. //
Я был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; // В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и людей // На самом утре наших дней.