Искусство
есть деятельность, посредством которой осуществляет человек свое стремление к прекрасному, — таково обыкновенное определение искусства; мы не согласны с мим; но пока не высказана наша критика, еще не имеем права отступать от него, и, подстановив впоследствии вместо употребляемого нами здесь определения то, которое кажется нам справедливым, мы не изменим чрез это наших выводов относительно вопроса: всегда ли пение есть искусство, и в каких случаях становится оно искусством?
Неточные совпадения
Называя искусством всякую
деятельность, производящую предметы под преобладающим влиянием эстетического чувства, должно
будет значительно расширить круг искусств; потому что нельзя не признать существенного тожества архитектуры, мебельного и модного искусства, садоводства, лепного искусства и т. д.
Другие отрасли человеческой производительности оставляют свой материал в его первобытной форме», — нет,
есть много отраслей человеческой
деятельности, не уступающих архитектуре и в этом отношении.
Мы видим причину того, что из всех практических
деятельностей одна строительная обыкновенно удостаивается имени изящного искусства не в существе ее, а в том, что другие отрасли
деятельности, возвышающиеся до степени искусства, забываются по «маловажности» своих произведений, между тем как произведения архитектуры-, не могут
быть упущены из виду по своей важности, дороговизне и, наконец, просто по своей массивности, прежде всего и больше всего остального, производимого человеком, бросаясь в глаза.
Как решить этот вопрос, не входит в сферу нашего рассуждения; но как решен
будет он, точно так же должен
быть решен вопрос и о степени уважения, которой заслуживают создания архитектуры в значении чистого искусства, а не практической
деятельности.
Но, интересуясь явлениями жизни, человек не может, сознательно или бессознательно, не произносить о лих своего приговора; поэт или художник, не
будучи в состоянии перестать
быть человеком вообще, не может, если б и хотел, отказаться от произнесения своего приговора над изображаемыми явлениями; приговор этот выражается в его произведении, — вот новое значение произведений искусства, по которому искусство становится в число нравственных
деятельностей человека.
Но если человек, в котором умственная
деятельность сильно возбуждена вопросами, порождаемыми наблюдением жизни, одарен художническим талантом, то в его произведениях, сознательно или бессознательно, выразится стремление произнести живой приговор о явлениях, интересующих его (и его современников, потому что мыслящий человек не может мыслить над ничтожными вопросами, никому, кроме него, не интересными),
будут предложены или разрешены вопросы, возникающие из жизни для мыслящего человека; его произведения
будут, чтобы так выразиться, сочинениями на темы, предлагаемые жизнью.
Но предмет нашего исследования — искусство как объективное произведение, а не субъективная
деятельность поэта; потому
было бы неуместно вдаваться в исчисление различных отношений поэта к материалам его произведения...
1) Определение прекрасного: «прекрасное
есть полное проявление общей идеи в индивидуальном явлении» — не выдерживает критики; оно слишком широко,
будучи определением формального стремления всякой человеческой
деятельности.
15) Совершенство формы (единство идеи и формы) не составляет характеристической черты искусства в эстетическом смысле слова (изящных искусств); прекрасное как единство идеи и образа, или как полное осуществление идеи,
есть цель стремления искусства в обширнейшем смысле слова или «уменья», цель всякой практической
деятельности человека.
Так что первая причина славы Шекспира была та, что немцам надо было противопоставить надоевшей им и действительно скучной, холодной французской драме более живую и свободную. Вторая причина была та, что молодым немецким писателям нужен был образец для писания своих драм. Третья и главная причина
была деятельность лишенных эстетического чувства ученых и усердных эстетических немецких критиков, составивших теорию объективного искусства, то есть сознательно отрицающую религиозное содержание драмы.
Неточные совпадения
Как бы то ни
было, но Беневоленский настолько огорчился отказом, что удалился в дом купчихи Распоповой (которую уважал за искусство печь пироги с начинкой) и, чтобы дать исход пожиравшей его жажде умственной
деятельности, с упоением предался сочинению проповедей. Целый месяц во всех городских церквах читали попы эти мастерские проповеди, и целый месяц вздыхали глуповцы, слушая их, — так чувствительно они
были написаны! Сам градоначальник учил попов, как произносить их.
С тех пор законодательная
деятельность в городе Глупове закипела. Не проходило дня, чтоб не явилось нового подметного письма и чтобы глуповцы не
были чем-нибудь обрадованы. Настал наконец момент, когда Беневоленский начал даже помышлять о конституции.
Неслыханная
деятельность вдруг закипела во всех концах города: частные пристава поскакали, квартальные поскакали, заседатели поскакали, будочники позабыли, что значит путем
поесть, и с тех пор приобрели пагубную привычку хватать куски на лету.
Результатом такой усиленной административной
деятельности было то, что к концу его градоначальничества Глупов представлял беспорядочную кучу почерневших и обветшавших изб, среди которых лишь съезжий дом гордо высил к небесам свою каланчу.
Как и всякое выражение истинно плодотворной
деятельности, управление его не
было ни громко, ни блестяще, не отличалось ни внешними завоеваниями, ни внутренними потрясениями, но оно отвечало потребности минуты и вполне достигало тех скромных целей, которые предположило себе.