Неточные совпадения
Он повиновался молча. Вошел в свою комнату, сел опять
за свой письменный стол, у которого сидел такой спокойный, такой довольный
за четверть часа перед тем, взял опять перо… «В такие-то минуты и надобно уметь владеть собою; у
меня есть воля, — и все пройдет… пройдет»… А перо, без его ведома, писало среди какой-то статьи: «перенесет ли? — ужасно, — счастье погибло»…
Он долго не мог отыскать свою шляпу; хоть раз пять брал ее в руки, но не видел, что берет ее. Он был как пьяный; наконец понял, что это под рукою у него именно шляпа, которую он ищет, вышел в переднюю, надел пальто; вот он уже подходит к воротам: «кто это бежит
за мною? верно, Маша… верно с нею дурно!» Он обернулся — Вера Павловна бросилась ему на шею, обняла, крепко поцеловала.
Я хватаюсь
за слово «знаю» и говорю: ты этого не знаешь, потому что этого тебе еще не сказано, а ты знаешь только то, что тебе скажут; сам ты ничего не знаешь, не знаешь даже того, что тем, как
я начал повесть,
я оскорбил, унизил тебя.
Дальше не будет таинственности, ты всегда будешь
за двадцать страниц вперед видеть развязку каждого положения, а на первый случай
я скажу тебе и развязку всей повести: дело кончится весело, с бокалами, песнью: не будет ни эффектности, никаких прикрас.
Я сердит на тебя
за то, что ты так зла к людям, а ведь люди — это ты: что же ты так зла к самой себе. Потому
я и браню тебя. Но ты зла от умственной немощности, и потому, браня тебя,
я обязан помогать тебе. С чего начать оказывание помощи? да хоть с того, о чем ты теперь думаешь: что это
за писатель, так нагло говорящий со
мною? —
я скажу тебе, какой
я писатель.
Их мнениями
я дорожу, но
я вперед знаю, что оно
за меня.
— Знаю: коли не о свадьбе, так известно о чем. Да не на таковских напал. Мы его в бараний рог согнем. В мешке в церковь привезу,
за виски вокруг налоя обведу, да еще рад будет. Ну, да нечего с тобой много говорить, и так лишнее наговорила: девушкам не следует этого знать, это материно дело. А девушка должна слушаться, она еще ничего не понимает. Так будешь с ним говорить, как
я тебе велю?
— Да, — сказал статский, лениво потягиваясь: — ты прихвастнул, Сторешников; у вас дело еще не кончено, а ты уж наговорил, что живешь с нею, даже разошелся с Аделью для лучшего заверения нас. Да, ты описывал нам очень хорошо, но описывал то, чего еще не видал; впрочем, это ничего; не
за неделю до нынешнего дня, так через неделю после нынешнего дня, — это все равно. И ты не разочаруешься в описаниях, которые делал по воображению; найдешь даже лучше, чем думаешь.
Я рассматривал: останешься доволен.
За что такой позор,
мне, о, боже?
Я хотела жить,
я хотела любить, — боже! ведь это не грех, —
за что же ты так наказываешь
меня?
Он справился о здоровье Веры Павловны — «
я здорова»; он сказал, что очень рад, и навел речь на то, что здоровьем надобно пользоваться, — «конечно, надобно», а по мнению Марьи Алексевны, «и молодостью также»; он совершенно с этим согласен, и думает, что хорошо было бы воспользоваться нынешним вечером для поездки
за город: день морозный, дорога чудесная.
— Ваша дочь нравится моей жене, теперь надобно только условиться в цене и, вероятно, мы не разойдемся из —
за этого. Но позвольте
мне докончить наш разговор о нашем общем знакомом. Вы его очень хвалите. А известно ли вам, что он говорит о своих отношениях к вашему семейству, — например, с какою целью он приглашал нас вчера в вашу ложу?
—
Я не знаю, — ведь
я вчера поутру, когда вставала, не знала, что
мне захочется полюбить вас;
за несколько часов до того, как полюбила вас, не знала, что полюблю, и не знала, как это
я буду чувствовать, когда полюблю вас.
Не тем
я развращена,
за что называют женщину погибшей, не тем, что было со
мною, что
я терпела, от чего страдала, не тем
я развращена, что тело мое было предано поруганью, а тем, что
я привыкла к праздности, к роскоши, не в силах жить сама собою, нуждаюсь в других, угождаю, делаю то, чего не хочу — вот это разврат!
—
Я не пойду
за него. Без моего согласия не станут венчать.
Как только она позвала Верочку к папеньке и маменьке, тотчас же побежала сказать жене хозяйкина повара, что «ваш барин сосватал нашу барышню»; призвали младшую горничную хозяйки, стали упрекать, что она не по — приятельски себя ведет, ничего им до сих пор не сказала; младшая горничная не могла взять в толк,
за какую скрытность порицают ее — она никогда ничего не скрывала; ей сказали — «
я сама ничего не слышала», — перед нею извинились, что напрасно ее поклепали в скрытности, она побежала сообщить новость старшей горничной, старшая горничная сказала: «значит, это он сделал потихоньку от матери, коли
я ничего не слыхала, уж
я все то должна знать, что Анна Петровна знает», и пошла сообщить барыне.
—
Мне давно было известно, что Мишель волочится
за вашей дочерью.
Я не мешала этому, потому что молодому человеку нельзя же жить без развлечений.
Я снисходительна к шалостям молодых людей. Но
я не потерплю унижения своей фамилии. Как ваша дочь осмелилась забрать себе в голову такие виды?
— Ну,
я этому очень рада, что мы можем остаться с вами в дружбе.
Я награжу вас
за это. Теперь же готова наградить. По парадной лестнице, где живет портной, квартира во 2-м этаже ведь свободна?
— Садитесь, Михаил Иваныч, и мы поговорим, — и долго смотрела
за него с улыбкою; наконец, произнесла: —
Я очень довольна, Михаил Иваныч; отгадайте, чем
я довольна?
А маменька говорит: жених-то глупый!» «А уж маменька как
за женихом-то ухаживает!» «А маменька говорит: сестрица ловко жениха поймала!» «А маменька говорит:
я хитра, а Верочка хитрее
меня!» «А маменька говорит: мы женихову-то мать из дому выгоним», и так дальше.
—
Я так и думал, — в последние три часа, с той поры как вышел сюда из —
за карточного стола. Но зачем же он считается женихом?
Теперь, Верочка, эти мысли уж ясно видны в жизни, и написаны другие книги, другими людьми, которые находят, что эти мысли хороши, но удивительного нет в них ничего, и теперь, Верочка, эти мысли носятся в воздухе, как аромат в полях, когда приходит пора цветов; они повсюду проникают, ты их слышала даже от твоей пьяной матери, говорившей тебе, что надобно жить и почему надобно жить обманом и обиранием; она хотела говорить против твоих мыслей, а сама развивала твои же мысли; ты их слышала от наглой, испорченной француженки, которая таскает
за собою своего любовника, будто горничную, делает из него все, что хочет, и все-таки, лишь опомнится, находит, что она не имеет своей воли, должна угождать, принуждать себя, что это очень тяжело, — уж ей ли, кажется, не жить с ее Сергеем, и добрым, и деликатным, и мягким, — а она говорит все-таки: «и даже
мне, такой дурной, такие отношения дурны».
— Это хорошо, Михаил Иваныч; то-то
я и знаю, что Дмитрий Сергеич солидный молодой человек, а все-таки нужен глаз да глаз
за всяким человеком!
— Конечно, у него не то на уме, Марья Алексевна, а
я все-таки очень вам благодарен, Марья Алексевна,
за ваше наблюдение.
Но он действительно держал себя так, как, по мнению Марьи Алексевны, мог держать себя только человек в ее собственном роде; ведь он молодой, бойкий человек, не запускал глаз
за корсет очень хорошенькой девушки, не таскался
за нею по следам, играл с Марьею Алексевною в карты без отговорок, не отзывался, что «лучше
я посижу с Верою Павловною», рассуждал о вещах в духе, который казался Марье Алексевне ее собственным духом; подобно ей, он говорил, что все на свете делается для выгоды, что, когда плут плутует, нечего тут приходить в азарт и вопиять о принципах чести, которые следовало бы соблюдать этому плуту, что и сам плут вовсе не напрасно плут, а таким ему и надобно быть по его обстоятельствам, что не быть ему плутом, — не говоря уж о том, что это невозможно, — было бы нелепо, просто сказать глупо с его стороны.
Но все это
я говорю только в оправдание недосмотра Марьи Алексевны, не успевшей вовремя раскусить, что
за человек Лопухов, а никак не в оправдание самому Лопухову.
— Она согласна; она уполномочила
меня согласиться
за нее. Но теперь, когда мы решили,
я должен сказать вам то, о чем напрасно было бы говорить прежде, чем сошлись мы. Эта девушка
мне не родственница. Она дочь чиновника, у которого
я даю уроки. Кроме
меня, она не имела человека, которому могла бы поручить хлопоты. Но
я совершенно посторонний человек ей.
Не порицайте его
за нескромность, — он очень хорошо знает
меня.
—
Я очень рад теперь
за m-lle Розальскую. Ее домашняя жизнь была так тяжела, что она чувствовала бы себя очень счастливою во всяком сносном семействе. Но
я не мечтал, чтобы нашлась для нее такая действительно хорошая жизнь, какую она будет иметь у вас.
— Друг мой, видите, до чего мы договорились с этой дамой: вам нельзя уйти из дому без воли Марьи Алексевны. Это нельзя — нет, нет, пойдем под руку, а то
я боюсь
за вас.
— Простите
меня, Вера Павловна, — сказал Лопухов, входя в ее комнату, — как тихо он говорит, и голос дрожит, а
за обедом кричал, — и не «друг мой», а «Вера Павловна»: — простите
меня, что
я был дерзок. Вы знаете, что
я говорил: да, жену и мужа не могут разлучить. Тогда вы свободны.
— Так, так, Верочка. Всякий пусть охраняет свою независимость всеми силами, от всякого, как бы ни любил его, как бы ни верил ему. Удастся тебе то, что ты говоришь, или нет, не знаю, но это почти все равно: кто решился на это, тот уже почти оградил себя: он уже чувствует, что может обойтись сам собою, отказаться от чужой опоры, если нужно, и этого чувства уже почти довольно. А ведь какие мы смешные люди, Верочка! ты говоришь: «не хочу жить на твой счет», а
я тебя хвалю
за это. Кто же так говорит, Верочка?
— Ах, мой милый, скажи: что это значит эта «женственность»?
Я понимаю, что женщина говорит контральтом, мужчина — баритоном, так что ж из этого? стоит ли толковать из —
за того, чтоб мы говорили контральтом? Стоит ли упрашивать нас об этом? зачем же все так толкуют нам, чтобы мы оставались женственны? Ведь это глупость, мой милый?
— Верочка, второе правило требует объяснений. Мы видимся с тобою в нейтральной комнате
за чаем и
за обедом. Теперь представь себе такой случай. Мы напились чаю поутру,
я сижу в своей комнате и не смею носа показать в твою, значит, не увижу тебя до обеда — так ведь?
— Конечно, можешь. Возьмусь ли и
за это, — другой вопрос. Если
я отказываюсь, ты не можешь претендовать, не можешь и спрашивать, почему
я отказываюсь. Но спросить, не соглашусь ли
я оказать тебе эту услугу, — спросить об этом ты можешь.
— Прекрасно. Но ведь
за чаем
я еще не знал этого, а войти в твою комнату не могу. Как же
я спрошу?
Я в выигрыше, — еще неизвестно, пошла ли бы она
за меня через два года; а теперь идет…»
— Что ж, это хорошо. В гувернантках ведь тяжело. А
я, брат, теперь с зрительным нервом покончил и принимаюсь
за следующую пару. А ты на чем остановился?
(«Гм, гм.
Мне, разумеется, незаметно —
за работою время летит. Да ведь и не
я в подвале-то. Гм, гм! Да».)
— Да ты не в Караванную,
я только так сказала, чтобы ты не думал долго, чтобы
мне поскорее от этой дамы уехать. Налево, по Невскому.
Мне гораздо дальше Караванной — на Васильевский Остров, в 5 линию,
за Средним проспектом. Поезжай хорошенько, прибавлю.
—
За то, что они нежные, — сказала Верочка, подавая руку Кирсанову, и, все еще продолжая улыбаться, задумалась: — а сумею ли
я любить его, как вы? Ведь вы его очень любите?
— Ступай к хозяйке, скажи, что дочь по твоей воле вышла
за этого черта. Скажи:
я против жены был. Скажи: нам в угоду сделал, потому что видел, не было вашего желания. Скажи: моя жена была одна виновата,
я вашу волю исполнял. Скажи:
я сам их и свел. Понял, что ли?
— А этот Сторешни́к, он две недели кутил ужасно; но потом помирился с Аделью.
Я очень рада
за Адель: он добрый малый; только жаль, что Адель не имеет характера.
Я буду исповедываться
за себя и
за жену.
Моя мать часто сердилась, иногда бивала
меня, но тогда, когда у нее, как она говорила, отнималась поясница от тасканья корчаг и чугунов, от мытья белья на нас пятерых и на пять человек семинаристов, и мытья полов, загрязненных нашими двадцатью ногами, не носившими калош, и ухода
за коровой; это — реальное раздражение нерв чрезмерною работою без отдыха; и когда, при всем этом, «концы не сходились», как она говорила, то есть нехватало денег на покупку сапог кому-нибудь из нас, братьев, или на башмаки сестрам, — тогда она бивала нас.
— Милая моя, ты не огорчись,
я тебе не в укор это скажу, а в предостереженье: ты зачем в пятницу из дому уходила,
за день перед тем, как
я разнемоглась? — Верочка плачет.
Невеста своих женихов, сестра своих сестер берет Верочку
за руку, — Верочка,
я хотела всегда быть доброй с тобой, ведь ты добрая, а
я такова, каков сам человек, с которым
я говорю. Но ты теперь грустная, — видишь, и
я грустная; посмотри, хороша ли
я грустная?
— Нет, мой миленький, не разбудил,
я сама бы проснулась. А какой
я сон видела, миленький,
я тебе расскажу
за чаем. Ступай,
я оденусь. А как вы смели войти в мою комнату без дозволения, Дмитрий Сергеич? Вы забываетесь. Испугался
за меня, мой миленький? подойди,
я тебя поцелую
за это. Поцеловала; ступай же. ступай,
мне надо одеваться.
— Вы видите, — продолжала она: — у
меня в руках остается столько-то денег. Теперь: что делать с ними!
Я завела мастерскую затем, чтобы эти прибыльные деньги шли в руки тем самым швеям,
за работу которых получены. Потому и раздаю их нам; на первый раз, всем поровну, каждой особо. После посмотрим, так ли лучше распоряжаться ими, или можно еще как-нибудь другим манером, еще выгоднее для вас. — Она раздала деньги.
Я пропускаю множество подробностей, потому что не описываю мастерскую, а только говорю о ней лишь в той степени, в какой это нужно для обрисовки деятельности Веры Павловны. Если
я упоминаю о некоторых частностях, то единственно затем, чтобы видно было, как поступала Вера Павловна, как она вела дело шаг
за шагом, и терпеливо, и неутомимо, и как твердо выдерживала свое правило: не распоряжаться ничем, а только советовать, объяснять, предлагать свое содействие, помогать исполнению решенного ее компаниею.