Неточные совпадения
«Нет, это не так, я не успела прочесть, в
письме вовсе нет этого!»
И она опять подняла руку с
письмом.
Но в этот второй раз ее глаза долго, неподвижно смотрели на немногие строки
письма,
и эти светлые глаза тускнели, тускнели,
письмо выпало из ослабевших рук на швейный столик, она закрыла лицо руками, зарыдала.
Молодой человек взял
письмо;
и он побледнел,
и у него задрожали руки,
и он долго смотрел на
письмо, хотя оно было не велико, всего-то слов десятка два...
И в этаком-то расстройстве
и сокрушении духа —
письмо от Жюли, целительный бальзам на рану, луч спасения в непроглядном мраке, столбовая дорога под ногою тонувшего в бездонном болоте.
И тем же длинным, длинным манером официального изложения она сказала, что может послать Жану
письмо, в котором скажет, что после вчерашней вспышки передумала, хочет участвовать в ужине, но что нынешний вечер у нее уже занят, что поэтому она просит Жана уговорить Сторешникова отложить ужин — о времени его она после условится с Жаном.
В таком случае, — продолжает Жюли все тем же длинным, длинным тоном официальных записок, — она отправит
письмо на двух условиях — «вы можете принять или не принять их, — вы принимаете их, — я отправляю
письмо; вы отвергаете их, — я жгу
письмо»,
и т. д., все в этой же бесконечной манере, вытягивающей душу из спасаемого.
И все объясняется, все доказывается, даже то, что
письмо будет получено Жаном еще во — время.
— «Я справлялась, он обедает у Берты»
и т. д., — «он поедет к вам, когда докурит свою сигару»
и т. д.,
и все в таком роде
и, например, в таком: «Итак,
письмо отправляется, я очень рада.
— Полина, вы потрудитесь передать это
письмо»,
и т. д.
Наконец,
письмо отправлено,
и спасенный дышит свободнее, но пот льет с него градом,
и Жюли продолжает...
— Нет, мой друг, это возбудит подозрения. Ведь я бываю у вас только для уроков. Мы сделаем вот что. Я пришлю по городской почте
письмо к Марье Алексевне, что не могу быть на уроке во вторник
и переношу его на среду. Если будет написано: на среду утро — значит, дело состоялось; на среду вечер — неудача. Но почти несомненно «на утро». Марья Алексевна это расскажет
и Феде,
и вам,
и Павлу Константинычу.
— Как долго! Нет, у меня не достанет терпенья.
И что ж я узнаю из
письма? Только «да» —
и потом ждать до среды! Это мученье! Если «да», я как можно скорее уеду к этой даме. Я хочу знать тотчас же. Как же это сделать? Я сделаю вот что: я буду ждать вас на улице, когда вы пойдете от этой дамы.
Лицо Марьи Алексевны, сильно разъярившееся при первом слове про обед, сложило с себя решительный гнев при упоминании о Матрене
и приняло выжидающий вид: — «посмотрим, голубчик, что-то приложишь от себя к обеду? — у Денкера, — видно, что-нибудь хорошее!» Но голубчик, вовсе не смотря на ее лицо, уже вынул портсигар, оторвал клочок бумаги от завалявшегося в нем
письма, вынул карандаш
и писал.
Когда Марья Алексевна, услышав, что дочь отправляется по дороге к Невскому, сказала, что идет вместе с нею, Верочка вернулась в свою комнату
и взяла
письмо: ей показалось, что лучше, честнее будет, если она сама в лицо скажет матери — ведь драться на улице мать не станет же? только надобно, когда будешь говорить, несколько подальше от нее остановиться, поскорее садиться на извозчика
и ехать, чтоб она не успела схватить за рукав.
Писал три
письма, двое из бравших
письма не отыскали старика, третий нашел,
и сколько мучил его, пока удалась действительно превосходная фотография,
и как Дмитрий был счастлив, когда получил ее,
и письмо от «святого старика», как он зовет его,
письмо, в котором Овэн хвалит меня, со слов его.
Она бросалась в постель, закрывала лицо руками
и через четверть часа вскакивала, ходила по комнате, падала в кресла,
и опять начинала ходить неровными, порывистыми шагами,
и опять бросалась в постель,
и опять ходила,
и несколько раз подходила к письменному столу,
и стояла у него,
и отбегала
и, наконец, села, написала несколько слов, запечатала
и через полчаса схватила
письмо, изорвала, сожгла, опять долго металась, опять написала
письмо, опять изорвала, сожгла,
и опять металась, опять написала,
и торопливо, едва запечатав, не давая себе времени надписать адреса, быстро, быстро побежала с ним в комнату мужа, бросила его да стол,
и бросилась в свою комнату, упала в кресла, сидела неподвижно, закрыв лицо руками; полчаса, может быть, час,
и вот звонок — это он, она побежала в кабинет схватить
письмо, изорвать, сжечь — где ж оно? его нет, где ж оно? она торопливо перебирала бумаги: где ж оно?
Он не пошел за ней, а прямо в кабинет; холодно, медленно осмотрел стол, место подле стола; да, уж он несколько дней ждал чего-нибудь подобного, разговора или
письма, ну, вот оно,
письмо, без адреса, но ее печать; ну, конечно, ведь она или искала его, чтоб уничтожить, или только что бросила, нет, искала: бумаги в беспорядке, но где ж ей било найти его, когда она, еще бросая его, была в такой судорожной тревоге, что оно, порывисто брошенное, как уголь, жегший руку, проскользнуло через весь стол
и упало на окно за столом.
С четверть часа, а, может быть,
и побольше, Лопухов стоял перед столом, рассматривая там, внизу, ручку кресел. Оно, хоть удар был
и предвиденный, а все-таки больно; хоть
и обдумано,
и решено вперед все, что
и как надобно сделать после такого
письма или восклицания, а все-таки не вдруг соберешься с мыслями. Но собрался же наконец. Пошел в кухню объясняться с Машею...
— Разумеется, она
и сама не знала, слушает она, или не слушает: она могла бы только сказать, что как бы там ни было, слушает или не слушает, но что-то слышит, только не до того ей, чтобы понимать, что это ей слышно; однако же, все-таки слышно,
и все-таки расслушивается, что дело идет о чем-то другом, не имеющем никакой связи с
письмом,
и постепенно она стала слушать, потому что тянет к этому: нервы хотят заняться чем-нибудь, не
письмом,
и хоть долго ничего не могла понять, но все-таки успокоивалась холодным
и довольным тоном голоса мужа; а потом стала даже
и понимать.
— Да ведь у тебя не приготовлены вещи, как же ты поедешь? Собирайся, если хочешь: как увидишь, так
и сделаешь. Только я тебя просил бы вот о чем: подожди моего
письма. Оно придет завтра же; я напишу
и отдам его где-нибудь на дороге. Завтра же получишь, подожди, прошу тебя.
Но я торопливо хватаю первое, удобное для моей цели, что попалось под руку, — попалась салфетка, потому что я, переписав
письмо отставного студента, сел завтракать — итак, я схватываю салфетку
и затыкаю ему рот: «Ну, знаешь, так
и знай; что ж орать на весь город?»
Препотешное существо, даже до нелепости. Вот, хоть бы эти
письма. Я к этим штукам отчасти уж попривык, водя дружбу с такими госпожами
и господами; ну, а на свежего, неиспорченного человека, как должны они действовать, например, на проницательного читателя?
Переписка продолжалась еще три — четыре месяца, — деятельно со стороны Кирсановых, небрежно
и скудно со стороны их корреспондента. Потом он
и вовсе перестал отвечать на их
письма; по всему видно было, что он только хотел передать Вере Павловне
и ее мужу те мысли Лопухова, из которых составилось такое длинное первое
письмо его, а исполнив эту обязанность, почел дальнейшую переписку излишнею. Оставшись раза два — три без ответа, Кирсановы поняли это
и перестали писать.
Она сама не знает, так она потрясена была быстрым оборотом дела: еще не прошло суток, да, только через два часа будут сутки после того, как он нашел ее
письмо у себя в комнате,
и вот он уж удалился, — как это скоро, как это внезапно!
Нет, в
письме не то, — вот что в нем,
и чего нельзя не слушать: «Я еду в Рязань; но не прямо в Рязань.
Сколько времени где я проживу, когда буду где, — этого нельзя определить, уж
и по одному тому, что в числе других дел мне надобно получить деньги с наших торговых корреспондентов; а ты знаешь, милый друг мой» — да, это было в
письме: «милый мой друг», несколько раз было, чтоб я видела, что он все по-прежнему расположен ко мне, что в нем нет никакого неудовольствия на меня, вспоминает Вера Павловна: я тогда целовала эти слова «милый мой друг», — да, было так: — «милый мой друг, ты знаешь, что когда надобно получить деньги, часто приходится ждать несколько дней там, где рассчитывал пробыть лишь несколько часов.
Через неделю Катерина Васильевна получила от него страстное
и чрезвычайно смиренное
письмо, в том смысле, что он никогда не надеялся ее взаимности, что для его счастия было довольно только видеть ее иногда, даже
и не говорить с нею, только видеть; что он жертвует
и этим счастьем
и все-таки счастлив,
и несчастлив,
и тому подобное,
и никаких ни просьб, ни желаний.
Такие
письма продолжали приходить
и, наконец, подействовали.
И вот Катерина Васильевна мечтала, мечтала, читая скромные, безнадежные
письма Соловцова,
и через полгода этого чтения была уж на шаг от чахотки.