Неточные совпадения
Платья не пропали даром: хозяйкин сын повадился ходить к управляющему
и, разумеется, больше говорил с дочерью, чем с управляющим
и управляющихой, которые тоже, разумеется, носили его на руках.
Ну,
и мать делала наставления дочери, все как следует, — этого нечего
и описывать, дело известное.
— Счастлив твой бог! — однако не утерпела Марья Алексевна, рванула дочь за волосы, — только раз,
и то слегка. —
Ну, пальцем не трону, только завтра чтоб была весела! Ночь спи, дура! Не вздумай плакать. Смотри, если увижу завтра, что бледна или глаза заплаканы! Спущала до сих пор… не спущу. Не пожалею смазливой-то рожи, уж заодно пропадать будет, так хоть дам себя знать.
— Знаю: коли не о свадьбе, так известно о чем. Да не на таковских напал. Мы его в бараний рог согнем. В мешке в церковь привезу, за виски вокруг налоя обведу, да еще рад будет.
Ну, да нечего с тобой много говорить,
и так лишнее наговорила: девушкам не следует этого знать, это материно дело. А девушка должна слушаться, она еще ничего не понимает. Так будешь с ним говорить, как я тебе велю?
—
Ну, так
и приказывай как отец.
Ну, меня
и взяла злость: а когда, говорю, по — вашему я не честная, так я
и буду такая!
—
Ну, вот
и пятишься,
и уличаешь себя, что врешь.
—
Ну, Вера, хорошо. Глаза не заплаканы. Видно, поняла, что мать говорит правду, а то все на дыбы подымалась, — Верочка сделала нетерпеливое движение, —
ну, хорошо, не стану говорить, не расстраивайся. А я вчера так
и заснула у тебя в комнате, может, наговорила чего лишнего. Я вчера не в своем виде была. Ты не верь тому, что я с пьяных-то глаз наговорила, — слышишь? не верь.
Марья Алексевна так
и велела: немножко пропой, а потом заговори. — Вот, Верочка
и говорит, только, к досаде Марьи Алексевны, по — французски, — «экая дура я какая, забыла сказать, чтобы по — русски»; — но Вера говорит тихо… улыбнулась, —
ну, значит, ничего, хорошо. Только что ж он-то выпучил глаза? впрочем, дурак, так дурак
и есть, он только
и умеет хлопать глазами. А нам таких-то
и надо. Вот, подала ему руку — умна стала Верка, хвалю.
— Хорошо — с;
ну, а вот это вы назовете сплетнями. — Он стал рассказывать историю ужина. Марья Алексевна не дала ему докончить: как только произнес он первое слово о пари, она вскочила
и с бешенством закричала, совершенно забывши важность гостей...
Что нужно мне будет, я не знаю; вы говорите: я молода, неопытна, со временем переменюсь, —
ну, что ж, когда переменюсь, тогда
и переменюсь, а теперь не хочу, не хочу, не хочу ничего, чего не хочу!
Сторешников слышал
и видел, что богатые молодые люди приобретают себе хорошеньких небогатых девушек в любовницы, —
ну, он
и добивался сделать Верочку своею любовницею: другого слова не приходило ему в голову; услышал он другое слово: «можно жениться», —
ну,
и стал думать на тему «жена», как прежде думал на тему «любовница».
—
Ну, молодец девка моя Вера, — говорила мужу Марья Алексевна, удивленная таким быстрым оборотом дела: — гляди — ко, как она забрала молодца-то в руки! А я думала, думала, не знала, как
и ум приложить! думала, много хлопот мне будет опять его заманить, думала, испорчено все дело, а она, моя голубушка, не портила, а к доброму концу вела, — знала, как надо поступать.
Ну, хитра, нечего сказать.
Теперь Верка еще не хочет, а попривыкнет, шутя
и захочет, —
ну,
и припугнуть можно будет… только во — время! а теперь надо только ждать, когда придет это время.
Да, Верочка так;
ну, а он? Дикарь он, судя по словам Феди,
и голова его набита книгами да анатомическими препаратами, составляющими самую милую приятность, самую сладостнейшую пищу души для хорошего медицинского студента. Или Федя наврал на него?
Итак, Лопухов вошел в комнату, увидел общество, сидевшее за чайным столом, в том числе
и Верочку;
ну, конечно,
и общество увидело, в том числе
и Верочка увидела, что в комнату вошел учитель.
Жених почувствовал, что левою рукою, неизвестно зачем, перебирает вторую
и третью сверху пуговицы своего виц-мундира,
ну, если дело дошло до пуговиц, значит, уже нет иного спасения, как поскорее допивать стакан, чтобы спросить у Марьи Алексевны другой.
Что это? учитель уж
и позабыл было про свою фантастическую невесту, хотел было сказать «не имею на примете», но вспомнил: «ах, да ведь она подслушивала!» Ему стало смешно, — ведь какую глупость тогда придумал! Как это я сочинил такую аллегорию, да
и вовсе не нужно было!
Ну вот, подите же, говорят, пропаганда вредна — вон, как на нее подействовала пропаганда, когда у ней сердце чисто
и не расположено к вредному;
ну, подслушала
и поняла, так мне какое дело?
Но на этом слове Марья Алексевна уже прекратила свое слушание: «
ну, теперь занялись ученостью, — не по моей части, да
и не нужно.
—
Ну, это хорошо. Ищи. — Тем разговор
и кончился.
— Приятно беседовать с таким человеком, особенно, когда, услышав, что Матрена вернулась, сбегаешь на кухню, сказав, что идешь в свою спальную за носовым платком,
и увидишь, что вина куплено на 12 р. 50 коп., — ведь только третью долю выпьем за обедом, —
и кондитерский пирог в 1 р. 50 коп., —
ну, это, можно сказать, брошенные деньги, на пирог-то! но все же останется
и пирог: можно будет кумам подать вместо варенья, все же не в убыток, а в сбереженье.
(«Экая шельма какой! Сам-то не пьет. Только губы приложил к своей ели-то. А славная эта ель, —
и будто кваском припахивает,
и сила есть, хорошая сила есть. Когда Мишку с нею окручу, водку брошу, все эту ель стану пить. —
Ну, этот ума не пропьет! Хоть бы приложился, каналья!
Ну, да мне же лучше. А поди, чай, ежели бы захотел пить, здоров пить».)
Да хоть
и не объясняли бы, сама сообразит: «ты, мой друг, для меня вот от чего отказался, от карьеры, которой ждал», —
ну, положим, не денег, — этого не взведут на меня ни приятели, ни она сама, —
ну, хоть
и то хорошо, что не будет думать, что «он для меня остался в бедности, когда без меня был бы богат».
—
Ну, когда так, Александр Матвеич, я не буду запрещать ему видеться с вами,
и сама буду любить вас.
Когда он кончил, то Марья Алексевна видела, что с таким разбойником нечего говорить,
и потому прямо стала говорить о чувствах, что она была огорчена, собственно, тем, что Верочка вышла замуж, не испросивши согласия родительского, потому что это для материнского сердца очень больно;
ну, а когда дело пошло о материнских чувствах
и огорчениях, то, натурально, разговор стал представлять для обеих сторон более только тот интерес, что, дескать, нельзя же не говорить
и об этом, так приличие требует; удовлетворили приличию, поговорили, — Марья Алексевна, что она, как любящая мать, была огорчена, — Лопухов, что она, как любящая мать, может
и не огорчаться; когда же исполнили меру приличия надлежащею длиною рассуждений о чувствах, перешли к другому пункту, требуемому приличием, что мы всегда желали своей дочери счастья, — с одной стороны, а с другой стороны отвечалось, что это, конечно, вещь несомненная; когда разговор был доведен до приличной длины
и по этому пункту, стали прощаться, тоже с объяснениями такой длины, какая требуется благородным приличием,
и результатом всего оказалось, что Лопухов, понимая расстройство материнского сердца, не просит Марью Алексевну теперь же дать дочери позволения видеться с нею, потому что теперь это, быть может, было бы еще тяжело для материнского сердца, а что вот Марья Алексевна будет слышать, что Верочка живет счастливо, в чем, конечно, всегда
и состояло единственное желание Марьи Алексевны,
и тогда материнское сердце ее совершенно успокоится, стало быть, тогда она будет в состоянии видеться с дочерью, не огорчаясь.
Ну,
и я в коридор вышла, стала на стул, гляжу в его-то комнату через стекло.
Сказывали хозяевам, чтоб искали новых жильцов: мы, говорит, через месяц на свою квартиру съедем, а вами, значит хозяевами-то, очень благодарны за расположение;
ну,
и хозяева:
и мы, говорят, вами тоже.
Меры для слежения за дочерью были приняты только так, между прочим, потому что, согласитесь, нельзя же не следить;
ну,
и желанье добра было тоже между прочим, потому что, согласитесь, все-таки дочь.
Отец выпивал, но только когда приходилась нужда невтерпеж, — это реальное горе, или когда доход был порядочный; тут он отдавал матери все деньги
и говорил: «
ну, матушка, теперь, слава богу, на два месяца нужды не увидишь; а я себе полтинничек оставил, на радости выпью» — это реальная радость.
— «Верочка, друг мой, ангел мой, — говорит Марья Алексевна, — приляг, отдохни, сокровище,
ну, что на меня смотреть, я
и так полежу.
Телемак, да повести г-жи Жанлис, да несколько ливрезонов нашего умного журнала Revue Etrangere, — книги все не очень заманчивые, — взял их, а сам, разумеется, был страшный охотник читать, да
и сказал себе: не раскрою ни одной русской книги, пока не стану свободно читать по — французски;
ну,
и стал свободно читать.
И так пойдет до тех пор, пока люди скажут: «
ну, теперь нам хорошо», тогда уж не будет этого отдельного типа, потому что все люди будут этого типа,
и с трудом будут понимать, как же это было время, когда он считался особенным типом, а не общею натурою всех людей?
Так вот этот самый Клод Бернар отзывался с уважением о работах Кирсанова, когда Кирсанов еще оканчивал курс, —
ну,
и нельзя: дали Кирсанову докторство, дали года через полтора кафедру.
Служители судили иначе: «
Ну, этого Кирсанов берет в свою палату, — значит, труден», говорили они между собою, а потом больному: «Будь благонадежен: против этого лекаря редкая болезнь может устоять, мастер:
и как есть, отец».
Я развалилась на диван
и говорю: «
ну, давай вина».
— Да? я
и забыл, что обижаю тебя,
ну,
и буду обижать.
Понимаешь ли ты, что подвергать какого-нибудь человека, —
ну, хоть женщину, какому-нибудь из этих по — нашему с тобою
и по правде вздоров, —
ну, какому-нибудь, все равно, понимаешь ли ты, что подвергать этому гадко, гнусно, бесчестно?
Он не пошел за ней, а прямо в кабинет; холодно, медленно осмотрел стол, место подле стола; да, уж он несколько дней ждал чего-нибудь подобного, разговора или письма,
ну, вот оно, письмо, без адреса, но ее печать;
ну, конечно, ведь она или искала его, чтоб уничтожить, или только что бросила, нет, искала: бумаги в беспорядке, но где ж ей било найти его, когда она, еще бросая его, была в такой судорожной тревоге, что оно, порывисто брошенное, как уголь, жегший руку, проскользнуло через весь стол
и упало на окно за столом.
— «
Ну, так, может быть, я то
и другое вместе».
«
Ну, думает проницательный читатель, теперь главным лицом будет Рахметов
и заткнет за пояс всех,
и Вера Павловна в него влюбится,
и вот скоро начнется с Кирсановым та же история, какая была с Лопуховым».
Ну, я подскажу больше чем половину разгадки: Рахметов выведен для исполнения главнейшего, самого коренного требования художественности, исключительно только для удовлетворения ему;
ну,
ну, угадай хоть теперь, хоть теперь-то угадай, какое это требование,
и что нужно было сделать для его удовлетворения,
и каким образом оно удовлетворено через то, что показана тебе фигура Рахметова, остающаяся без всякого влияния
и участия в ходе рассказа;
ну — ко, угадай.
Но я торопливо хватаю первое, удобное для моей цели, что попалось под руку, — попалась салфетка, потому что я, переписав письмо отставного студента, сел завтракать — итак, я схватываю салфетку
и затыкаю ему рот: «
Ну, знаешь, так
и знай; что ж орать на весь город?»
Препотешное существо, даже до нелепости. Вот, хоть бы эти письма. Я к этим штукам отчасти уж попривык, водя дружбу с такими госпожами
и господами;
ну, а на свежего, неиспорченного человека, как должны они действовать, например, на проницательного читателя?
Как ярко освещен зал, чем же? — нигде не видно ни канделябров, ни люстр; ах, вот что! — в куполе зала большая площадка из матового стекла, через нее льется свет, — конечно, такой он
и должен быть: совершенно, как солнечный, белый, яркий
и мягкий, —
ну, да, это электрическое освещение.