Неточные совпадения
Опять
явилось у некоторых сомнение: застрелился на мосту; на мосту
не стреляются, — следовательно,
не застрелился. — Но к вечеру прислуга гостиницы была позвана в часть смотреть вытащенную из воды простреленную фуражку, — все признали, что фуражка та самая, которая была на проезжем. Итак, несомненно застрелился, и дух отрицания и прогресса побежден окончательно.
Явился Сторешников. Он вчера долго
не знал, как ему справиться с задачею, которую накликал на себя; он шел пешком из ресторана домой и все думал. Но пришел домой уже спокойный — придумал, пока шел, — и теперь был доволен собой.
Верочку в галлерее или в последних рядах кресел, конечно,
не замечали; но когда она
явилась в ложе 2–го яруса, на нее было наведено очень много биноклей; а сколько похвал ей слышал Сторешников, когда, проводив ее, отправился в фойэ! а Серж?
Словом, Сторешников с каждым днем все тверже думал жениться, и через неделю, когда Марья Алексевна, в воскресенье, вернувшись от поздней обедни, сидела и обдумывала, как ловить его, он сам
явился с предложением. Верочка
не выходила из своей комнаты, он мог говорить только с Марьею Алексевною. Марья Алексевна, конечно, сказала, что она с своей стороны считает себе за большую честь, но, как любящая мать, должна узнать мнение дочери и просит пожаловать за ответом завтра поутру.
— Так было, ваше превосходительство, что Михаил Иванович выразили свое намерение моей жене, а жена сказала им, что я вам, Михаил Иванович, ничего
не скажу до завтрего утра, а мы с женою были намерены, ваше превосходительство,
явиться к вам и доложить обо всем, потому что как в теперешнее позднее время
не осмеливались тревожить ваше превосходительство. А когда Михаил Иванович ушли, мы сказали Верочке, и она говорит: я с вами, папенька и маменька, совершенно согласна, что нам об этом думать
не следует.
Это черта любопытная; в последние лет десять стала
являться между некоторыми лучшими из медицинских студентов решимость
не заниматься, по окончании курса, практикою, которая одна дает медику средства для достаточной жизни, и при первой возможности бросить медицину для какой-нибудь из ее вспомогательных наук — для физиологии, химии, чего-нибудь подобного.
— Нет, еще
не имею. (Да он меня допрашивает, точно я к нему ординарцем
явился.)
— Нет, Вера Павловна; если вы перевертываете,
не думая ничего о том, какою рукою перевернуть, вы перевертываете тою рукою, которою удобнее, произвола нет; если вы подумали: «дай переверну правою рукою» — вы перевернете под влиянием этой мысли, но эта мысль
явилась не от вашего произвола; она необходимо родилась от других…
Но объявления продолжали
являться в «Полицейских ведомостях», продолжали
являться и ищущие гувернантки, и Лопухов
не терял надежды.
Но ничего этого
не вспомнилось и
не подумалось ему, потому что надобно было нахмурить лоб и, нахмурив его, думать час и три четверти над словами: «кто повенчает?» — и все был один ответ: «никто
не повенчает!» И вдруг вместо «никто
не повенчает» —
явилась у него в голове фамилия «Мерцалов»; тогда он ударил себя по лбу и выбранил справедливо: как было с самого же начала
не вспомнить о Мецалове? А отчасти и несправедливо: ведь
не привычно было думать о Мерцалове, как о человеке венчающем.
Долго ли, коротко ли Марья Алексевна ругалась и кричала, ходя по пустым комнатам, определить она
не могла, но, должно быть, долго, потому что вот и Павел Константиныч
явился из должности, — досталось и ему, идеально и материально досталось. Но как всему бывает конец, то Марья Алексевна закричала: «Матрена, подавай обедать!» Матрена увидела, что штурм кончился, вылезла из — под кровати и подала обедать.
Матрена, в ожидании распоряжений
не смевшая уйти ни в полпивную, ни куда, исполнила приказ, Павел Константиныч
явился.
Много глаз смотрели, как дивный феномен остановился у запертых ворот одноэтажного деревянного домика в 7 окон, как из удивительной кареты
явился новый, еще удивительнейший феномен, великолепная дама с блестящим офицером, важное достоинство которого
не подлежало сомнению.
Но пока это средство
не применено, эта грязь остается фантастическою, то есть гнилою, а на ней
не может быть хорошей растительности; между тем как очень натурально, что на грязи реальной
являются хорошие растения, так как она грязь здоровая.
Явилась некоторая зависть со стороны нескольких магазинов и швейных, но это
не произвело никакого влияния, кроме того, что, для устранения всяких придирок, Вере Павловне очень скоро понадобилось получить право иметь на мастерской вывеску.
Вера Павловна была очень рада приглашению, только
не приняла его; во второй раз поняли, что это, просто, скромность: Вере Павловне
не хотелось официально
являться патроншею невесты.
А Вера Павловна чувствовала едва ли
не самую приятную из всех своих радостей от мастерской, когда объясняла кому-нибудь, что весь этот порядок устроен и держится самими девушками; этими объяснениями она старалась убедить саму себя в том, что ей хотелось думать: что мастерская могла бы идти без нее, что могут
явиться совершенно самостоятельно другие такие же мастерские и даже почему же нет? вот было бы хорошо! — это было бы лучше всего! — даже без всякого руководства со стороны кого-нибудь
не из разряда швей, а исключительно мыслью и уменьем самих швей: это была самая любимая мечта Веры Павловны.
Если же она возвращается
не усталая, в кухне начинает кипеть дело, и к обеду
является прибавка, какое-нибудь печенье, чаще всего что-нибудь такое, что едят со сливками, то есть, что может служить предлогом для сливок.
Итак, в истории Веры Павловны
является новое лицо, и надобно было бы описать его, если бы оно уже
не было описано.
Выбор сделан, она очень довольна и счастлива выбором, у ней
не может
явиться и мысли искать лучшего: разве ей
не хорошо?
Помехи
являлись, и Кирсанов
не только
не выставлял их, а, напротив, жалел (да и то лишь иногда, жалеть часто
не годилось бы), что встретилась такая помеха; помехи
являлись все такие натуральные, неизбежные, что частенько сами Лопуховы гнали его от себя, напоминая, что он забыл обещание ныне быть дома, потому что у него хотели быть такой-то и такой-то из знакомых, от которых ему
не удалось отвязаться…
— Нет, ты
не все читаешь. А это что? — говорит гостья, и опять сквозь нераскрывающийся полог
является дивная рука, опять касается страницы, и опять выступают на странице новые слова, и опять против воли читает Вера Павловна новые слова: «Зачем мой миленький
не провожает нас чаще?»
Но когда жена заснула, сидя у него на коленях, когда он положил ее на ее диванчик, Лопухов крепко задумался о ее сне. Для него дело было
не в том, любит ли она его; это уж ее дело, в котором и она
не властна, и он, как он видит,
не властен; это само собою разъяснится, об этом нечего думать иначе, как на досуге, а теперь недосуг, теперь его дело разобрать, из какого отношения
явилось в ней предчувствие, что она
не любит его.
Это всегда так бывает: если
явилось в человеке настроение искать чего-нибудь, он во всем находит то, чего ищет; пусть
не будет никакого следа, а он так вот и видит ясный след; пусть
не будет и тени, а он все-таки видит
не только тень его, что ему нужно, но и все, что ему нужно, видит в самых несомненных чертах, и эти черты с каждым новым взглядом, с каждою новою мыслью его делаются все яснее.
И вот, однажды после обеда, Вера Павловна сидела в своей комнате, шила и думала, и думала очень спокойно, и думала вовсе
не о том, а так, об разной разности и по хозяйству, и по мастерской, и по своим урокам, и постепенно, постепенно мысли склонялись к тому, о чем, неизвестно почему, все чаще и чаще ей думалось;
явились воспоминания, вопросы мелкие, немногие, росли, умножались, и вот они тысячами роятся в ее мыслях, и все растут, растут, и все сливаются в один вопрос, форма которого все проясняется: что ж это такое со мною? о чем я думаю, что я чувствую?
А после обеда Маше дается 80 кол. сер. на извозчика, потому что она отправляется в целых четыре места, везде показать записку от Лопухова, что, дескать, свободен я, господа, и рад вас видеть; и через несколько времени
является ужасный Рахметов, а за ним постепенно набирается целая ватага молодежи, и начинается ожесточенная ученая беседа с непомерными изобличениями каждого чуть
не всеми остальными во всех возможных неконсеквентностях, а некоторые изменники возвышенному прению помогают Вере Павловне кое-как убить вечер, и в половине вечера она догадывается, куда пропадала Маша, какой он добрый!
Поместья были, однако ж,
не очень велики, всего душ тысячи две с половиною, а детей на деревенском досуге
явилось много, человек 8; наш Рахметов был предпоследний, моложе его была одна сестра; потому наш Рахметов был уже человек
не с богатым наследством: он получил около 400 душ да 7 000 десятин земли.
А он понял это лишь тогда, когда
не только что вполне развилось чувство, которого он должен был ждать и
не ждал, а когда уж даже
явилось последствие этого чувства, другое чувство.
Она сейчас же увидела бы это, как только прошла бы первая горячка благодарности; следовательно, рассчитывал Лопухов, в окончательном результате я ничего
не проигрываю оттого, что посылаю к ней Рахметова, который будет ругать меня, ведь она и сама скоро дошла бы до такого же мнения; напротив, я выигрываю в ее уважении: ведь она скоро сообразит, что я предвидел содержание разговора Рахметова с нею и устроил этот разговор и зачем устроил; вот она и подумает: «какой он благородный человек, знал, что в те первые дни волнения признательность моя к нему подавляла бы меня своею экзальтированностью, и позаботился, чтобы в уме моем как можно поскорее
явились мысли, которыми облегчилось бы это бремя; ведь хотя я и сердилась на Рахметова, что он бранит его, а ведь я тогда же поняла, что, в сущности, Рахметов говорит правду; сама я додумалась бы до этого через неделю, но тогда это было бы для меня уж
не важно, я и без того была бы спокойна; а через то, что эти мысли были высказаны мне в первый же день, я избавилась от душевной тягости, которая иначе длилась бы целую неделю.
Но и благодетельная Маша ненадолго прогнала эти пять маленьких слов, сначала они сами
не смели
явиться, они вместо себя прислали опровержение себе: «но я должна ехать», и только затем прислали, чтобы самим вернуться, под прикрытием этого опровержения: в один миг с ним опять
явились их носители, четыре маленькие слова, «он
не хочет этого», и в тот же миг эти четыре маленькие слова опять превратились в пять маленьких слов: «и мне
не хочется этого».
Целые армии пехоты разгонялись, как стада овец, несколькими сотнями всадников; до той поры, когда
явились на континент английские пехотинцы из гордых, самостоятельных мелких землевладельцев, у которых
не было этой боязни, которые привыкли никому
не уступать без боя; как только пришли во Францию эти люди, у которых
не было предубеждения, что они должны бежать перед конницею, — конница, даже далеко превосходившая их числом, была разбиваема ими при каждой встрече; знаешь, знаменитые поражения французских конных армий малочисленными английскими пехотинцами и при Кресси, и при Пуатье, и при Азенкуре.
Это было уже совершенно
не то отношение, как с первым мужем, и потому она чувствовала у себя новые средства для деятельности, и потому стали в ней серьезно
являться, получать для нее практическую требовательность такие мысли, которые прежде были только теоретически известны ей, и в сущности
не затрогивали ее внутреннюю жизнь: чего нельзя делать, о том и
не думаешь серьезно.
Просыпаясь, она нежится в своей теплой постельке, ей лень вставать, она и думает и
не думает, и полудремлет и
не дремлет; думает, — это, значит, думает о чем-нибудь таком, что относится именно к этому дню, к этим дням, что-нибудь по хозяйству, по мастерской, по знакомствам, по планам, как расположить этот день, это, конечно,
не дремота; но, кроме того, есть еще два предмета, года через три после свадьбы
явился и третий, который тут в руках у ней, Митя: он «Митя», конечно, в честь друга Дмитрия; а два другие предмета, один — сладкая мысль о занятии, которое дает ей полную самостоятельность в жизни, другая мысль — Саша; этой мысли даже и нельзя назвать особою мыслью, она прибавляется ко всему, о чем думается, потому что он участвует во всей ее жизни; а когда эта мысль, эта
не особая мысль, а всегдашняя мысль, остается одна в ее думе, — она очень, очень много времени бывает одна в ее думе, — тогда как это назвать? дума ли это или дремота, спится ли ей или
Не спится? глаза полузакрыты, на щеках легкий румянец будто румянец сна… да, это дремота.
И вот должна
явиться перед ним женщина, которую все считают виновной в страшных преступлениях: она должна умереть, губительница Афин, каждый из судей уже решил это в душе;
является перед ними Аспазия, эта обвиненная, и они все падают перед нею на землю и говорят: «Ты
не можешь быть судима, ты слишком прекрасна!» Это ли
не царство красоты?
И вся жизнь его — ждать, пока
явится она у окна, прекрасная, как солнце: нет у него другой жизни, как видеть царицу души своей, и
не было у него другой жизни, пока
не иссякла в нем жизнь; и когда погасла в нем жизнь, он сидел у окна своей хижины и думал только одно: увижу ли ее еще?
Да, она еще
не видела лица ее, вовсе
не видела ее. Как же ей казалось, что она видит ее? Вот уж год, с тех пор как она говорит с ним, с тех пор как он смотрит на нее, целует ее, она так часто видит ее, эту светлую красавицу, и красавица
не прячется от нее, как она
не прячется от него, она вся
является ей.
— Нет, я
не видела тебя, я
не видела лица твоего; ты
являлась мне, я видела тебя, но ты окружена сиянием, я
не могла видеть тебя, я видела только, что ты прекраснее всех. Твой голос, я слышу его, но я слышу только, что твой голос прекраснее всех.
— Я одна
не могу рассказать тебе этого, для этого мне нужна помощь моей старшей сестры, — той, которая давно
являлась тебе. Она моя владычица и слуга моя. Я могу быть только тем, чем она делает меня; но она работает для меня. Сестра, приди на помощь.
Вера Павловна занималась делами, иногда подходила ко мне, а я говорила с девушками, и таким образом мы дождались обеда. Он состоит, по будням, из трех блюд. В тот день был рисовый суп, разварная рыба и телятина. После обеда на столе
явились чай и кофе. Обед был настолько хорош, что я поела со вкусом и
не почла бы большим лишением жить на таком обеде.
Явилась и надежда на счастье: «теперь если в ком я найду привязанность, то будет привязанность ко мне, а
не к миллионам моего отца».
— Вчера было гораздо больше, а к завтрему ничего
не будет. (Петр, высыпав пепел и подав сигарочницу, уходит.)
Не хотел
являться перед вами раненым героем.