Неточные совпадения
Поутру 11 июля 1856 года прислуга одной из больших петербургских гостиниц у станции
московской железной
дороги была в недоумении, отчасти даже в тревоге.
Поутру, в гостинице у
московской железной
дороги, обнаружилось, что дурак не подурачился, а застрелился.
9 июля он уехал, а 11 июля поутру произошло недоумение в гостинице у станции
московской железной
дороги, по случаю невставанья приезжего, а часа через два потом сцена на Каменноостровской даче, теперь проницательный читатель уже не промахнется в отгадке того, кто ж это застрелился.
Вот она возвращается домой; что она чувствовала, когда ехала с Машею домой, что чувствовалось и думалось ей во всю эту длинную
дорогу с
Московской станции за Средний проспект?
— В самом деле… Да, оттуда видна
московская дорога, — с оживлением подняв на Татьяну Марковну глаза, сказал Козлов и почти обрадовался.
Читатели наши, без сомнения, уже догадались, что боярин, едущий в сопровождении казаков, был Юрий Дмитрич Милославский. Когда они доехали до святых ворот, то Кирша, спеша возвратиться под Москву, попросил Юрия отслужить за него молебен преподобному Сергию и, подаря ему коня, отбитого у польского наездника, и литовскую богатую саблю, отправился далее по
московской дороге. Милославский, подойдя к монастырским служителям, спросил: может ли он видеть архимандрита?
Неточные совпадения
«Да, это с железной
дороги», — подумал он, — самое время
московского поезда…
«Показывает старомодный
московский демократизм», — отметил Самгин, наблюдая из-под очков за публикой, — кое-кто посматривал на Лютова иронически. Однако Самгин чувствовал, что Лютов искренно рад видеть его. В коридоре, по
дороге в кабинет, Самгин осведомился: где Алина?
— В «Кафе де Пари», во время ми-карем великий князь Борис Владимирович за ужином с кокотками сидел опутанный серпантином, и кокотки привязали к его уху пузырь, изображавший свинью. Вы — подумайте,
дорогая моя, это — представитель царствующей династии, а? Вот как они позорят Россию! Заметьте: это рассказывал Рейнбот,
московский градоначальник.
Для любителей бралось самое лучшее мочало — «бараночное», нежное и мягкое, — его привозили специально в
московские булочные и на него низали баранки и сушки; оно было втрое
дороже кулевого.
Там, где в болоте по ночам раздавалось кваканье лягушек и неслись вопли ограбленных завсегдатаями трактира, засверкали огнями окна дворца обжорства, перед которым стояли день и ночь
дорогие дворянские запряжки, иногда еще с выездными лакеями в ливреях. Все на французский манер в угоду требовательным клиентам сделал Оливье — только одно русское оставил: в ресторане не было фрачных лакеев, а служили
московские половые, сверкавшие рубашками голландского полотна и шелковыми поясами.