Неточные совпадения
Я еду в Москву, там осмотрюсь,
узнаю, в
каком из провинциальных городов вернее можно рассчитывать на уроки.
Я хватаюсь за слово «
знаю» и говорю: ты этого не
знаешь, потому что этого тебе еще не сказано, а ты
знаешь только то, что тебе скажут; сам ты ничего не
знаешь, не
знаешь даже того, что тем,
как я начал повесть, я оскорбил, унизил тебя.
По должности он не имел доходов; по дому — имел, но умеренные: другой получал бы гораздо больше, а Павел Константиныч,
как сам говорил,
знал совесть; зато хозяйка была очень довольна им, и в четырнадцать лет управления он скопил тысяч до десяти капитала.
А через два дня после того,
как она уехала, приходил статский, только уже другой статский, и приводил с собою полицию, и много ругал Марью Алексевну; но Марья Алексевна сама ни в одном слове не уступала ему и все твердила: «я никаких ваших делов не
знаю.
— Верочка, ты на меня не сердись. Я из любви к тебе бранюсь, тебе же добра хочу. Ты не
знаешь, каковы дети милы матерям. Девять месяцев тебя в утробе носила! Верочка, отблагодари, будь послушна, сама увидишь, что к твоей пользе. Веди себя,
как я учу, — завтра же предложенье сделает!
—
Знаю: коли не о свадьбе, так известно о чем. Да не на таковских напал. Мы его в бараний рог согнем. В мешке в церковь привезу, за виски вокруг налоя обведу, да еще рад будет. Ну, да нечего с тобой много говорить, и так лишнее наговорила: девушкам не следует этого
знать, это материно дело. А девушка должна слушаться, она еще ничего не понимает. Так будешь с ним говорить,
как я тебе велю?
Ты, Верочка, ученая, а я неученая, да я
знаю все, что у вас в книгах написано; там и то написано, что не надо так делать,
как со мною сделали.
Эх, Верочка, ты думаешь, я не
знаю,
какие у вас в книгах новые порядки расписаны? —
знаю: хорошие.
— Ты напрасно думаешь, милая Жюли, что в нашей нации один тип красоты,
как в вашей. Да и у вас много блондинок. А мы, Жюли, смесь племен, от беловолосых,
как финны («Да, да, финны», заметила для себя француженка), до черных, гораздо чернее итальянцев, — это татары, монголы («Да, монголы,
знаю», заметила для себя француженка), — они все дали много своей крови в нашу! У нас блондинки, которых ты ненавидишь, только один из местных типов, — самый распространенный, но не господствующий.
— Жюли, будь хладнокровнее. Это невозможно. Не он, так другой, все равно. Да вот, посмотри, Жан уже думает отбить ее у него, а таких Жанов тысячи, ты
знаешь. От всех не убережешь, когда мать хочет торговать дочерью. Лбом стену не прошибешь, говорим мы, русские. Мы умный народ, Жюли. Видишь,
как спокойно я живу, приняв этот наш русский принцип.
Явился Сторешников. Он вчера долго не
знал,
как ему справиться с задачею, которую накликал на себя; он шел пешком из ресторана домой и все думал. Но пришел домой уже спокойный — придумал, пока шел, — и теперь был доволен собой.
— А под
каким же предлогом мы приехали? фи,
какая гадкая лестница! Таких я и в Париже не
знала.
— Милое дитя мое, — сказала Жюли, вошедши в комнату Верочки: — ваша мать очень дурная женщина. Но чтобы мне
знать,
как говорить с вами, прошу вас, расскажите,
как и зачем вы были вчера в театре? Я уже
знаю все это от мужа, но из вашего рассказа я
узнаю ваш характер. Не опасайтесь меня. — Выслушавши Верочку, она сказала: — Да, с вами можно говорить, вы имеете характер, — и в самых осторожных, деликатных выражениях рассказала ей о вчерашнем пари; на это Верочка отвечала рассказом о предложении кататься.
— Да, ваша мать не была его сообщницею и теперь очень раздражена против него. Но я хорошо
знаю таких людей,
как ваша мать. У них никакие чувства не удержатся долго против денежных расчетов; она скоро опять примется ловить жениха, и чем это может кончиться, бог
знает; во всяком случае, вам будет очень тяжело. На первое время она оставит вас в покое; но я вам говорю, что это будет не надолго. Что вам теперь делать? Есть у вас родные в Петербурге?
— Верочка не
знала,
как и отвечать на это, она только странно раскрыла глаза.
Знаете ли вы, дитя мое, что вы поступили с ним,
как опытная кокетка?
— Я не
знаю, — ведь я вчера поутру, когда вставала, не
знала, что мне захочется полюбить вас; за несколько часов до того,
как полюбила вас, не
знала, что полюблю, и не
знала,
как это я буду чувствовать, когда полюблю вас.
Словом, Сторешников с каждым днем все тверже думал жениться, и через неделю, когда Марья Алексевна, в воскресенье, вернувшись от поздней обедни, сидела и обдумывала,
как ловить его, он сам явился с предложением. Верочка не выходила из своей комнаты, он мог говорить только с Марьею Алексевною. Марья Алексевна, конечно, сказала, что она с своей стороны считает себе за большую честь, но,
как любящая мать, должна
узнать мнение дочери и просит пожаловать за ответом завтра поутру.
— Ну, молодец девка моя Вера, — говорила мужу Марья Алексевна, удивленная таким быстрым оборотом дела: — гляди — ко,
как она забрала молодца-то в руки! А я думала, думала, не
знала,
как и ум приложить! думала, много хлопот мне будет опять его заманить, думала, испорчено все дело, а она, моя голубушка, не портила, а к доброму концу вела, —
знала,
как надо поступать. Ну, хитра, нечего сказать.
— Позвольте, маменька, — сказала Вера, вставая: — если вы до меня дотронетесь, я уйду из дому, запрете, — брошусь из окна. Я
знала,
как вы примете мой отказ, и обдумала, что мне делать. Сядьте и сидите, или я уйду.
Как только она позвала Верочку к папеньке и маменьке, тотчас же побежала сказать жене хозяйкина повара, что «ваш барин сосватал нашу барышню»; призвали младшую горничную хозяйки, стали упрекать, что она не по — приятельски себя ведет, ничего им до сих пор не сказала; младшая горничная не могла взять в толк, за
какую скрытность порицают ее — она никогда ничего не скрывала; ей сказали — «я сама ничего не слышала», — перед нею извинились, что напрасно ее поклепали в скрытности, она побежала сообщить новость старшей горничной, старшая горничная сказала: «значит, это он сделал потихоньку от матери, коли я ничего не слыхала, уж я все то должна
знать, что Анна Петровна
знает», и пошла сообщить барыне.
— Отлично, матушка; она уж
узнала и говорит:
как вы осмеливаетесь? а я говорю: мы не осмеливаемся, ваше превосходительство, и Верочка уж отказала.
— Мне жаль вас, — сказала Верочка: — я вижу искренность вашей любви (Верочка, это еще вовсе не любовь, это смесь разной гадости с разной дрянью, — любовь не то; не всякий тот любит женщину, кому неприятно получить от нее отказ, — любовь вовсе не то, — но Верочка еще не
знает этого, и растрогана), — вы хотите, чтобы я не давала вам ответа — извольте. Но предупреждаю вас, что отсрочка ни к чему не поведет: я никогда не дам вам другого ответа, кроме того,
какой дала нынче.
По всей вероятности, негодная Верка не хочет выходить замуж, — это даже несомненно, — здравый смысл был слишком силен в Марье Алексевне, чтобы обольститься хитрыми ее же собственными раздумьями о Верочке,
как о тонкой интриганке; но эта девчонка устраивает все так, что если выйдет (а чорт ее
знает, что у ней на уме, может быть, и это!), то действительно уже будет полной госпожей и над мужем, и над его матерью, и над домом, — что ж остается?
Девушка начинала тем, что не пойдет за него; но постепенно привыкала иметь его под своею командою и, убеждаясь, что из двух зол — такого мужа и такого семейства,
как ее родное, муж зло меньшее, осчастливливала своего поклонника; сначала было ей гадко, когда она
узнавала, что такое значит осчастливливать без любви; был послушен: стерпится — слюбится, и она обращалась в обыкновенную хорошую даму, то есть женщину, которая сама-то по себе и хороша, но примирилась с пошлостью и, живя на земле, только коптит небо.
И учитель
узнал от Феди все, что требовалось
узнать о сестрице; он останавливал Федю от болтовни о семейных делах, да
как вы помешаете девятилетнему ребенку выболтать вам все, если не запугаете его? на пятом слове вы успеваете перервать его, но уж поздно, — ведь дети начинают без приступа, прямо с сущности дела; и в перемежку с другими объяснениями всяких других семейных дел учитель слышал такие начала речей: «А у сестрицы жених-то богатый!
Нет, Федя не наврал на него; Лопухов, точно, был такой студент, у которого голова набита книгами, —
какими, это мы увидим из библиографических исследований Марьи Алексевны, — и анатомическими препаратами: не набивши голову препаратами, нельзя быть профессором, а Лопухов рассчитывал на это. Но так
как мы видим, что из сведений, сообщенных Федею о Верочке, Лопухов не слишком-то хорошо
узнал ее, следовательно и сведения, которые сообщены Федею об учителе, надобно пополнить, чтобы хорошо
узнать Лопухова.
— Все равно,
как не осталось бы на свете ни одного бедного, если б исполнилось задушевное желание каждого бедного. Видите,
как же не жалки женщины! Столько же жалки,
как и бедные. Кому приятно видеть бедных? Вот точно так же неприятно мне видеть женщин с той поры,
как я
узнал их тайну. А она была мне открыта моею ревнивою невестою в самый день обручения. До той поры я очень любил бывать в обществе женщин; после того, —
как рукою сняло. Невеста вылечила.
— Это так, это хорошо! Теперь у меня к вам просьба: я
узнаю,
как это сделать, к кому надобно обратиться, — да?
Разве я не
знаю,
как думают обо мне все, кто здесь есть?
«
Как это так скоро,
как это так неожиданно, — думает Верочка, одна в своей комнате, по окончании вечера: — в первый раз говорили и стали так близки! за полчаса вовсе не
знать друг друга и через час видеть, что стали так близки!
как это странно!»
Или у Диккенса — у него это есть, только он
как будто этого не надеется; только желает, потому что добрый, а сам
знает, что этому нельзя быть.
Как же они не
знают, что без этого нельзя, что это в самом деле надобно так сделать и что это непременно сделается, чтобы вовсе никто не был ни беден, ни несчастен.
— Это я так, по любопытству спросила, Дмитрий Сергеич,
как я женщина неученая, а
знать интересно. А много вы ремизов-то списали, Дмитрий Сергеич!
— Ах, но если бы вы
знали, мой друг,
как тяжело, тяжело мне оставаться здесь. Когда мне не представлялось близко возможности избавиться от этого унижения, этой гадости, я насильно держала себя в каком-то мертвом бесчувствии. Но теперь, мой друг, слишком душно в этом гнилом, гадком воздухе.
— Не слушаю и ухожу. — Вернулась. — Говорите скорее, не буду перебивать. Ах, боже мой, если б вы
знали,
как вы меня обрадовали! Дайте вашу руку. Видите,
как крепко, крепко жму.
— Ах,
как это будет хорошо!
Какая радость! — твердила Верочка. — Но я хочу
знать это скорее,
как можно скорее. Вы от нее проедете прямо к нам?
—
Как долго! Нет, у меня не достанет терпенья. И что ж я
узнаю из письма? Только «да» — и потом ждать до среды! Это мученье! Если «да», я
как можно скорее уеду к этой даме. Я хочу
знать тотчас же.
Как же это сделать? Я сделаю вот что: я буду ждать вас на улице, когда вы пойдете от этой дамы.
— Нет, здесь, может быть, нельзя было б и говорить. И, во всяком случае, маменька стала бы подозревать. Нет, лучше так,
как я вздумала. У меня есть такой густой вуаль, что никто не
узнает.
— А
как стало легко! — вся болезнь прошла, — и Верочка встала, идет, бежит, и опять на поле, и опять резвится, бегает, и опять думает: «
как же это я могла переносить паралич?» — «это потому, что я родилась в параличе, не
знала,
как ходят и бегают; а если б
знала, не перенесла бы», — и бегает, резвится.
Только кто же вы?» — «Я невеста твоего жениха». — «
Какого жениха?» — «Я не
знаю.
Только
как же вас зовут? мне так хочется
знать».
В последнее время Лопухову некогда было видеться с своими академическими знакомыми. Кирсанов, продолжавший видеться с ними, на вопросы о Лопухове отвечал, что у него, между прочим, вот
какая забота, и один из их общих приятелей,
как мы
знаем, дал ему адрес дамы, к которой теперь отправлялся Лопухов.
Но я очень, очень хорошо
знаю, из
каких людей состоит ваш кружок.
— Все, что вы говорили в свое извинение, было напрасно. Я обязан был оставаться, чтобы не быть грубым, не заставить вас подумать, что я виню или сержусь. Но, признаюсь вам, я не слушал вас. О, если бы я не
знал, что вы правы! Да,
как это было бы хорошо, если б вы не были правы. Я сказал бы ей, что мы не сошлись в условиях или что вы не понравились мне! — и только, и мы с нею стали бы надеяться встретить другой случай избавления. А теперь, что я ей скажу?
С амурных дел они, или так встречались?
Как бы с амурных дел, он бы был веселый. А ежели бы в амурных делах они поссорились, по ее несоответствию на его желание, тогда бы, точно, он был сердитый, только тогда они ведь поссорились бы, — не стал бы ее провожать. И опять она прошла прямо в свою комнату и на него не поглядела, а ссоры незаметно, — нет, видно, так встретились. А черт их
знает, надо глядеть в оба.
— У вас есть и кондитерская недалеко? Не
знаю, найдется ли готовый пирог из грецких орехов, — на мой вкус, это самый лучший пирог, Марья Алексевна; но если нет такого, —
какой есть, не взыщите.
— Простите меня, Вера Павловна, — сказал Лопухов, входя в ее комнату, —
как тихо он говорит, и голос дрожит, а за обедом кричал, — и не «друг мой», а «Вера Павловна»: — простите меня, что я был дерзок. Вы
знаете, что я говорил: да, жену и мужа не могут разлучить. Тогда вы свободны.
— Милый мой, и я тогда же подумала, что ты добрый. Выпускаешь меня на волю, мой милый. Теперь я готова терпеть; теперь я
знаю, что уйду из подвала, теперь мне будет не так душно в нем, теперь ведь я уж
знаю, что выйду из него. А
как же я уйду из него, мой милый?
— Да
какое же заключение? Ты бог
знает что говоришь, мой милый друг Верочка.