Неточные совпадения
—
Ты напрасно думаешь, милая Жюли, что в нашей нации один тип красоты, как в вашей. Да и у вас много блондинок. А мы, Жюли, смесь племен, от беловолосых, как финны («Да, да, финны», заметила для себя француженка), до черных, гораздо чернее итальянцев, — это татары, монголы («Да, монголы, знаю», заметила для себя француженка), — они все
дали много своей крови в нашу! У нас блондинки, которых
ты ненавидишь, только один из местных типов, — самый распространенный, но не господствующий.
Дай мне силу сделаться опять уличной женщиной в Париже, я не прошу у
тебя ничего другого, я недостойна ничего другого, но освободи меня от этих людей, от этих гнусных людей!
— Все равно, что вздумается. Мать
дает деньги в залог, сними брошку. Или вот, еще лучше: она
дает уроки на фортепьяно. Скажем, что у
тебя есть племянница.
—
Дай бог,
дай бог! Благодарю
тебя, Верочка, утешаешь
ты меня, Верочка, на старости лет! — говорит Марья Алексевна и утирает слезы. Английская ель и мараскин привели ее в чувствительное настроение духа.
Ты будешь резать руки и ноги людям, поить их гадкими микстурами, а я буду
давать уроки на фортепьяно.
— Да, милая Верочка, шутки шутками, а ведь в самом деле лучше всего жить, как
ты говоришь. Только откуда
ты набралась таких мыслей? Я-то их знаю, да я помню, откуда я их вычитал. А ведь до ваших рук эти книги не доходят. В тех, которые я
тебе давал, таких частностей не было. Слышать? — не от кого было. Ведь едва ли не первого меня
ты встретила из порядочных людей.
— Верочка, мой дружочек, у меня есть просьба к
тебе. Нам надобно поговорить хорошенько.
Ты очень тоскуешь по воле. Ну,
дай себе немножко воли, ведь нам надобно поговорить?
— Да
ты не в Караванную, я только так сказала, чтобы
ты не думал долго, чтобы мне поскорее от этой
дамы уехать. Налево, по Невскому. Мне гораздо дальше Караванной — на Васильевский Остров, в 5 линию, за Средним проспектом. Поезжай хорошенько, прибавлю.
— Здравствуй, Алеша. Мои все
тебе кланяются, здравствуйте, Лопухов: давно мы с вами не виделись. Что вы тут говорите про жену? Все у вас жены виноваты, — сказала возвратившаяся от родных
дама лет 17, хорошенькая и бойкая блондинка.
Марья Алексевна и ругала его вдогонку и кричала других извозчиков, и бросалась в разные стороны на несколько шагов, и махала руками, и окончательно установилась опять под колоннадой, и топала, и бесилась; а вокруг нее уже стояло человек пять парней, продающих разную разность у колонн Гостиного двора; парни любовались на нее, обменивались между собою замечаниями более или менее неуважительного свойства, обращались к ней с похвалами остроумного и советами благонамеренного свойства: «Ай да барыня, в кою пору успела нализаться, хват, барыня!» — «барыня, а барыня, купи пяток лимонов-то у меня, ими хорошо закусывать, для
тебя дешево отдам!» — «барыня, а барыня, не слушай его, лимон не поможет, а
ты поди опохмелись!» — «барыня, а барыня, здорова
ты ругаться;
давай об заклад ругаться, кто кого переругает!» — Марья Алексевна, сама не помня, что делает, хватила по уху ближайшего из собеседников — парня лет 17, не без грации высовывавшего ей язык: шапка слетела, а волосы тут, как раз под рукой; Марья Алексевна вцепилась в них.
— Валяй его, барыня!» Некоторые замечали: «Федька, а
ты дай — ко ей сдачи», но большинство собеседников было решительно на стороне Марьи Алексевны: «Куда Федьке против барыни!
— Да уж так и быть,
давай, я
тебе прислужу вместо горничной.
Вот я
тебе покажу людей!» Во мгновение ока
дама взвизгнула и упала в обморок, а Nicolas постиг, что не может пошевельнуть руками, которые притиснуты к его бокам, как железным поясом, и что притиснуты они правою рукою Кирсанова, и постиг, что левая рука Кирсанова, дернувши его за вихор, уже держит его за горло и что Кирсанов говорит: «посмотри, как легко мне
тебя задушить» — и давнул горло; и Nicolas постиг, что задушить точно легко, и рука уже отпустила горло, можно дышать, только все держится за горло.
— Верочка, друг мой,
ты упрекнула меня, — его голос дрожал, во второй раз в жизни и в последний раз; в первый раз голос его дрожал от сомнения в своем предположении, что он отгадал, теперь дрожал от радости: —
ты упрекнула меня, но этот упрек мне дороже всех слов любви. Я оскорбил
тебя своим вопросом, но как я счастлив, что мой дурной вопрос
дал мне такой упрек! Посмотри, слезы на моих глазах, с детства первые слезы в моей жизни!
Понимаешь ли
ты, что если я люблю этого человека, а
ты требуешь, чтоб я
дал ему пощечину, которая и по — моему и по — твоему вздор, пустяки, — понимаешь ли, что если
ты требуешь этого, я считаю
тебя дураком и низким человеком, а если
ты заставляешь меня сделать это, я убью
тебя или себя, смотря по тому, чья жизнь менее нужна, — убью
тебя или себя, а не сделаю этого?
Давай, и я стану также теоретизировать, тоже совершенно попусту, я предложу
тебе вопрос, нисколько не относящийся ни к чему, кроме разъяснения отвлеченной истины, без всякого применения к кому бы то ни было.
— Постарайся, посмотри. Если можешь, прекрасно. Успокойся,
дай идти времени и увидишь, что можешь и чего не можешь. Ведь
ты ко мне очень сильно расположена, как же
ты можешь обидеть меня?
— И напрасно, Верочка.
Ты дала себе время рассмотреть свое чувство,
ты видишь, что оно серьезнее, чем
ты хотела думать вначале. Зачем мучить себя?
Когда Вера Павловна на другой день вышла из своей комнаты, муж и Маша уже набивали вещами два чемодана. И все время Маша была тут безотлучно: Лопухов
давал ей столько вещей завертывать, складывать, перекладывать, что куда управиться Маше. «Верочка, помоги нам и
ты». И чай пили тут все трое, разбирая и укладывая вещи. Только что начала было опомниваться Вера Павловна, а уж муж говорит: «половина 11–го; пора ехать на железную дорогу».
Только она и
давала некоторую возможность отбиваться от него: если уж начнет слишком доезжать своими обличениями, доезжаемый скажет ему: «да ведь совершенство невозможно —
ты же куришь», — тогда Рахметов приходил в двойную силу обличения, но большую половину укоризн обращал уже на себя, обличаемому все-таки доставалось меньше, хоть он не вовсе забывал его из — за себя.
«Куда
ты, Верочка?» Но она ничего не отвечает, она уж в кухне и торопливо, весело говорит Степану: — «Скорее
давайте обед, на два прибора, — скорее! где тарелки и все,
давайте, я сама возьму и накрою стол, а вы несите кушанье.
— Саша, а ведь
ты не
дал мне договорить о деле, — начала Вера Павловна, когда они часа через два сидели за чаем.
— Я
тебе не
дал договорить? Я виноват?
— Бери, но я отказываюсь следовать за
тобою. Я теперь возьму инициативу продолжать забывать.
Дай руку.
— А энергия работы, Верочка, разве мало значит? Страстное возбуждение сил вносится и в труд, когда вся жизнь так настроена.
Ты знаешь, как действует на энергию умственного труда кофе, стакан вина, то, что
дают они другим на час, за которым следует расслабление, соразмерное этому внешнему и мимолетному возбуждению, то имею я теперь постоянно в себе, — мои нервы сами так настроены постоянно, сильно, живо. (Опять грубый материализм, замечаем и проч.)
— Смотри же, для
тебя на эту минуту я уменьшаю сиянье моего ореола, и мой голос звучит
тебе на эту минуту без очаровательности, которую я всегда
даю ему; на минуту я для
тебя перестаю быть царицею.
Ты видела,
ты слышала?
Ты узнала? Довольно, я опять царица, и уже навсегда царица.
Эта
дама Вера Павловна Кирсанова, еще молодая, добрая, веселая, совершенно в моем вкусе, то есть, больше похожа на
тебя, Полина, чем на твою Катю, такую смирную: она бойкая и живая госпожа.
Поговоривши со мною с полчаса и увидев, что я, действительно, сочувствую таким вещам, Вера Павловна повела меня в свою мастерскую, ту, которою она сама занимается (другую, которая была устроена прежде, взяла на себя одна из ее близких знакомых, тоже очень хорошая молодая
дама), и я перескажу
тебе впечатления моего первого посещения; они были так новы и поразительны, что я тогда же внесла их в свой дневник, который был давно брошен, но теперь возобновился по особенному обстоятельству, о котором, быть может, я расскажу
тебе через несколько времени.
Неточные совпадения
Дай оглянусь. Простите ж, сени, // Где дни мои текли в глуши, // Исполнены страстей и лени // И снов задумчивой души. // А
ты, младое вдохновенье, // Волнуй мое воображенье, // Дремоту сердца оживляй, // В мой угол чаще прилетай, // Не
дай остыть душе поэта, // Ожесточиться, очерстветь // И наконец окаменеть // В мертвящем упоенье света, // В сем омуте, где с вами я // Купаюсь, милые друзья!
И вот ввели в семью чужую… // Да
ты не слушаешь меня…» — // «Ах, няня, няня, я тоскую, // Мне тошно, милая моя: // Я плакать, я рыдать готова!..» — // «Дитя мое,
ты нездорова; // Господь помилуй и спаси! // Чего
ты хочешь, попроси… //
Дай окроплю святой водою, //
Ты вся горишь…» — «Я не больна: // Я… знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь с
тобою!» — // И няня девушку с мольбой // Крестила дряхлою рукой.
Кто б ни был
ты, о мой читатель, // Друг, недруг, я хочу с
тобой // Расстаться нынче как приятель. // Прости. Чего бы
ты за мной // Здесь ни искал в строфах небрежных, // Воспоминаний ли мятежных, // Отдохновенья ль от трудов, // Живых картин, иль острых слов, // Иль грамматических ошибок, //
Дай Бог, чтоб в этой книжке
ты // Для развлеченья, для мечты, // Для сердца, для журнальных сшибок // Хотя крупицу мог найти. // За сим расстанемся, прости!
Прости ж и
ты, мой спутник странный, // И
ты, мой верный идеал, // И
ты, живой и постоянный, // Хоть малый труд. Я с вами знал // Всё, что завидно для поэта: // Забвенье жизни в бурях света, // Беседу сладкую друзей. // Промчалось много, много дней // С тех пор, как юная Татьяна // И с ней Онегин в смутном сне // Явилися впервые мне — // И
даль свободного романа // Я сквозь магический кристалл // Еще не ясно различал.
Но здесь с победою поздравим // Татьяну милую мою // И в сторону свой путь направим, // Чтоб не забыть, о ком пою… // Да кстати, здесь о том два слова: // Пою приятеля младого // И множество его причуд. // Благослови мой долгий труд, // О
ты, эпическая муза! // И, верный посох мне вручив, // Не
дай блуждать мне вкось и вкрив. // Довольно. С плеч долой обуза! // Я классицизму отдал честь: // Хоть поздно, а вступленье есть.