Неточные совпадения
— Верочка, ты на меня не сердись. Я из
любви к тебе бранюсь, тебе же добра хочу. Ты не знаешь, каковы дети милы матерям. Девять месяцев тебя
в утробе носила! Верочка, отблагодари, будь послушна, сама увидишь, что к твоей пользе. Веди себя, как я учу, — завтра же предложенье сделает!
— Друг мой, милое мое дитя! о, не дай тебе бог никогда узнать, что чувствую я теперь, когда после многих лет
в первый раз прикасаются к моим губам чистые губы. Умри, но не давай поцелуя без
любви!
Девушка начинала тем, что не пойдет за него; но постепенно привыкала иметь его под своею командою и, убеждаясь, что из двух зол — такого мужа и такого семейства, как ее родное, муж зло меньшее, осчастливливала своего поклонника; сначала было ей гадко, когда она узнавала, что такое значит осчастливливать без
любви; был послушен: стерпится — слюбится, и она обращалась
в обыкновенную хорошую даму, то есть женщину, которая сама-то по себе и хороша, но примирилась с пошлостью и, живя на земле, только коптит небо.
Значат, если при простом чувстве, слабом, слишком слабом перед страстью,
любовь ставит вас
в такое отношение к человеку, что вы говорите: «лучше умереть, чем быть причиною мученья для него»; если простое чувство так говорит, что же скажет страсть, которая
в тысячу раз сильнее?
А вот что странно, Верочка, что есть такие же люди, у которых нет этого желания, у которых совсем другие желания, и им, пожалуй, покажется странно, с какими мыслями ты, мой друг, засыпаешь
в первый вечер твоей
любви, что от мысли о себе, о своем милом, о своей
любви, ты перешла к мыслям, что всем людям надобно быть счастливыми, и что надобно помогать этому скорее прийти.
«Как у меня доставало силы жить
в таких гадких стеснениях? Как я могла дышать
в этом подвале? И не только жила, даже осталась здорова. Это удивительно, непостижимо. Как я могла тут вырасти с
любовью к добру? Непонятно, невероятно», думала Вера Павловна, возвращаясь домой, и чувствовала себя отдыхающей после удушья.
Но только какой он был скромный, Вера Павловна; ведь уж я после могла понимать, ведь я стала читать, узнала, как
в романах
любовь описывают, могла судить.
Но она или не поняла
в первую минуту того смысла, который выходил из его слов, или поняла, но не до того ей было, чтобы обращать внимание на этот смысл, и радость о возобновлении
любви заглушила
в ней скорбь о близком конце, — как бы то ни было, но она только радовалась и говорила...
Но — читатель уже знает вперед смысл этого «но», как и всегда будет вперед знать, о чем будет рассказываться после страниц, им прочтенных, — но, разумеется, чувство Кирсанова к Крюковой при их второй встрече было вовсе не то, как у Крюковой к нему:
любовь к ней давным — давно прошла
в Кирсанове; он только остался расположен к ней, как к женщине, которую когда-то любил.
— Верочка, друг мой, ты упрекнула меня, — его голос дрожал, во второй раз
в жизни и
в последний раз;
в первый раз голос его дрожал от сомнения
в своем предположении, что он отгадал, теперь дрожал от радости: — ты упрекнула меня, но этот упрек мне дороже всех слов
любви. Я оскорбил тебя своим вопросом, но как я счастлив, что мой дурной вопрос дал мне такой упрек! Посмотри, слезы на моих глазах, с детства первые слезы
в моей жизни!
Не первый раз он долго сидел
в этом раздумье; уж несколько дней он видел, что не удержит за собою ее
любви.
Если бы, по моей отвлеченной гипотезе, какая-нибудь сильная потребность этого человека, предположим, ведь это только для примера, потребность
любви — совершенно не удовлетворялась, или удовлетворялась плохо, я ничего не говорил бы против риска, предпринимаемого им самим, но только против такого риска,
в никак не против риска, навлекаемого не него кем-нибудь посторонним.
— Конечно, Верочка, очень; об этом что говорить. Но ведь мы с тобою понимаем, что такое
любовь. Разве не
в том она, что радуешься радости, страдаешь от страданья того, кого любишь? Муча себя, ты будешь мучить меня.
— «Нет, и этого я не могу принять, — сказал он, — я должен подавить
в себе
любовь:
любовь к вам связывала бы мне руки, они и так нескоро развяжутся у меня, — уж связаны.
Если бы вы и он, оба, или хоть один из вас, были люди не развитые, не деликатные или дурные, оно развилось бы
в обыкновенную свою форму — вражда между мужем и женою, вы бы грызлись между собою, если бы оба были дурны, или один из вас грыз бы другого, а другой был бы сгрызаем, — во всяком случае, была бы семейная каторга, которою мы и любуемся
в большей части супружеств; она, конечно, не помешала бы развиться и
любви к другому, но главная штука была бы
в ней,
в каторге,
в грызении друг друга.
Значит, о
любви к другому тут и толковать нечего: вовсе не
в ней сущность дела.
Положим, что другие порядочные люди переживали не точно такие события, как рассказываемое мною; ведь
в этом нет решительно никакой ни крайности, ни прелести, чтобы все жены и мужья расходились, ведь вовсе не каждая порядочная женщина чувствует страстную
любовь к приятелю мужа, не каждый порядочный человек борется со страстью к замужней женщине, да еще целые три года, и тоже не всякий бывает принужден застрелиться на мосту или (по словам проницательного читателя) так неизвестно куда пропасть из гостиницы.
Не очень часто вспоминает Вера Павловна прошлое своей нынешней
любви; да,
в настоящем так много жизни, что остается мало времени для воспоминаний.
Но, серьезно, знаешь ли, что мне кажется теперь, мой милый: если моя
любовь к Дмитрию не была
любовью женщины, уж развившейся, то и он не любил меня
в том смысле, как мы с тобою понимаем это.
Но вот что слишком немногими испытано, что очаровательность, которую всему дает
любовь, вовсе не должна, по — настоящему, быть мимолетным явлением
в жизни человека, что этот яркий свет жизни не должен озарять только эпоху искания, стремления, назовем хотя так: ухаживания, или сватания, нет, что эта эпоха по — настоящему должна быть только зарею, милою, прекрасною, но предшественницею дня,
в котором несравненно больше и света и теплоты, чем
в его предшественнице, свет и теплота которого долго, очень долго растут, все растут, и особенно теплота очень долго растет, далеко за полдень все еще растет.
«
Любовь в том, чтобы помогать возвышению и возвышаться».
Но это не занимательно, я говорю о тех его рассказах, превосходных,
в которых серьезно изображается страстная, высокая
любовь.
Золотистым отливом сияет нива; покрыто цветами поле, развертываются сотни, тысячи цветов на кустарнике, опоясывающем поле, зеленеет и шепчет подымающийся за кустарником лес, и он весь пестреет цветами; аромат несется с нивы, с луга, из кустарника, от наполняющих лес цветов; порхают по веткам птицы, и тысячи голосов несутся от ветвей вместе с ароматом; и за нивою, за лугом, за кустарником, лесом опять виднеются такие же сияющие золотом нивы, покрытые цветами луга, покрытые цветами кустарники до дальних гор, покрытых лесом, озаренным солнцем, и над их вершинами там и здесь, там и здесь, светлые, серебристые, золотистые, пурпуровые, прозрачные облака своими переливами слегка оттеняют по горизонту яркую лазурь; взошло солнце, радуется и радует природа, льет свет и теплоту, аромат и песню,
любовь и негу
в грудь, льется песня радости и неги,
любви и добра из груди — «о земля! о нега! о
любовь! о
любовь, золотая, прекрасная, как утренние облака над вершинами тех гор»
Шатры номадов. Вокруг шатров пасутся овцы, лошади, верблюды. Вдали лес олив и смоковниц. Еще дальше, дальше, на краю горизонта к северо — западу, двойной хребет высоких гор. Вершины гор покрыты снегом, склоны их покрыты кедрами. Но стройнее кедров эти пастухи, стройнее пальм их жены, и беззаботна их жизнь
в ленивой неге: у них одно дело —
любовь, все дни их проходят, день за днем,
в ласках и песнях
любви.
Лицо богини ее самой лицо, это ее живое лицо, черты которого так далеки от совершенства, прекраснее которого видит она каждый день не одно лицо; это ее лицо, озаренное сиянием
любви, прекраснее всех идеалов, завещанных нам скульпторами древности и великими живописцами великого века живописи, да, это она сама, но озаренная сиянием
любви, она, прекраснее которой есть сотни лиц
в Петербурге, таком бедном красотою, она прекраснее Афродиты Луврской, прекраснее доселе известных красавиц.
Она была тогда подвластным, рабствующим лицом; она была
в боязни, она до меня слишком мало знала, что такое
любовь: где боязнь, там нет
любви.
Полозов очень удивился, услышав, что упадок сил его дочери происходит от безнадежной
любви; еще больше удивился, услышав имя человека,
в которого она влюблена, и твердо сказал: «Пусть лучше умирает, чем выходит за него.
Катерина Васильевна влюбилась
в Соловцова за его письма; она умирала от
любви, основывавшейся только на ее мечтах.
Катерина Васильевна покраснела. Ей было неприятно, что отец завел разговор о ее чувствах. Но, кроме отцовской
любви, было и другое известное обстоятельство, по которому отец не был виноват: если не о чем говорить, но есть
в комнате кошка или собака, заводится разговор о ней: если ни кошки, ни собаки нет, то о детях. Погода, уж только третья, крайняя степень безресурсности.
— На мне! Кто ж говорил, что на мне он женится для вас? О нет, мы с ним венчаемся, конечно, не из
любви к вам. Но разве мы с ним знали друг о друге, что мы существуем на свете, когда он ехал
в Петербург? А если б он не приехал, как же мы с ним познакомились бы? А
в Петербург он ехал для вас. Какая ж вы смешная!