Дня два после разговора о том, что они жених и невеста, Верочка радовалась близкому освобождению; на третий день уже вдвое несноснее прежнего стал казаться ей «подвал», как она выражалась, на четвертый день она уж поплакала, чего очень не любила, но поплакала немножко, на пятый побольше, на шестой уже не плакала, а только не могла заснуть от тоски.
Но когда он ушел, она поплакала; только теперь она или поняла, или могла заметить, что поняла смысл возобновления любви, что «мне теперь уже нечего беречь тебя, не сбережешь; по крайней мере, пусть ты порадуешься».
Мать поплачет, поплачет, потом сядет за фортепьяно и забудется за Герцом: слезы каплют одна за другой на клавиши. Но вот приходит Андрюша или его приведут; он начнет рассказывать так бойко, так живо, что рассмешит и ее, притом он такой понятливый! Скоро он стал читать «Телемака», как она сама, и играть с ней в четыре руки.
– Она на меня так посмотрела, ну, вроде пожалела, как маленькую. А когда жалеют, почему-то всегда хочется поплакать. А зато мне сейчас так хорошо и легко.
Долго гости смотрели вслед уехавшим, мать ещё поплакала – ну да ведь девушка досталась не орлу, а красавцу князю.
Рассказал царице, как и что с ним было, поплакали вместе, да ведь делать-то нечего, слезами дела не поправишь.
– Она на меня так посмотрела, ну, вроде пожалела, как маленькую. А когда жалеют, почему-то всегда хочется поплакать. А зато мне сейчас так хорошо и легко.