Большие черные глаза Полины застенчиво и нерешительно заглянули в добрые глаза молодой гувернантки. И снова
горячая волна жалости хлынула в сердце Даши. Эти бедные девочки были, действительно, не виноваты ни в чем. Безалаберная жизнь в доме, излишнее баловство матери и рядом с ним грубое отношение к ним сестры и брата, — все это не могло способствовать развитию добрых начал в маленьких душах.
Тогда, совершенно изнуренный болезнью, я еле-еле бродил по комнате с болью и слабостью в коленях; при каждом более сильном движении кровь приливала
горячей волной к голове и застилала мраком все предметы перед моими глазами.
Я действительно в сны не верил. Спокойная ирония отца вытравила во мне ходячие предрассудки. Но этот сон был особенный. В него незачем было верить или не верить: я его чувствовал в себе… В воображении все виднелась серая фигурка на белом снегу, сердце все еще замирало, а в груди при воспоминании переливалась
горячая волна. Дело было не в вере или неверии, а в том, что я не мог и не хотел примириться с мыслью, что этой девочки совсем нет на свете.
Неточные совпадения
Она несла большую чашку какао и, поставив ее перед Павлом Петровичем, вся застыдилась:
горячая кровь разлилась алою
волной под тонкою кожицей ее миловидного лица.
Я писал вам, как мы, гонимые бурным ветром, дрожа от северного холода, пробежали мимо берегов Европы, как в первый раз пал на нас у подошвы гор Мадеры ласковый луч солнца и, после угрюмого, серо-свинцового неба и такого же моря, заплескали голубые
волны, засияли синие небеса, как мы жадно бросились к берегу погреться
горячим дыханием земли, как упивались за версту повеявшим с берега благоуханием цветов.
Вдаль посмотреть нельзя:
волны сверкают, как
горячие угли, стены зданий ослепительно белы, воздух как пламя — больно глазам.
Он стал писать дневник. Полились
волны поэзии, импровизации, полные то нежного умиления и поклонения, то живой, ревнивой страсти и всех ее бурных и
горячих воплей, песен, мук, счастья.
«Упокой, Господи, душу усопшие рабы Твоея», —
горячей молитвенной
волной ворвалось в мое полузабытье панихидное пение, — это молится о ней родная Церковь».