— Деда, — в исступлении говорила я, вперив взгляд в ее милый образ с печальными глазами и прекрасным лицом, — ты была и останешься моей единственной…
Другой деды не хочет твоя крошка, твоя джаным! И если этого пожелает судьба, то я убегу, деда! Я убегу в горы… к дедушке Магомету… к княгине Бэлле Израил.
Неточные совпадения
В одном я узнала дедушку Магомета;
другой, молоденький, быстроглазый, оказался моей хорошенькой теткой, сестрой покойной
деды, Бэллой, дочерью Хаджи-Магомета-Брека.
Девушки одна за
другою выходили на середину и с пылающими лицами и блестящими глазами отплясывали лезгинку. К ним присоединялись юноши-лезгины, стараясь превзойти
друг друга в искусстве танцев. Только юный бек Израил, жених Бэллы, сидел задумчивый между
дедом Магометом и своим отцом наибом. Мне было почему-то жаль молоденького бека, жаль и Бэллу, связанных навеки
друг с
другом по желанию старших, и я искренно пожелала им счастья…
Этими вопросами забросали нас Еме, Зара, Салеме, Фатима и
другие подруги Бэллы, ожидавшие нас при въезде в аул. Они проводили нас до сакли
деда и с любопытством слушали мои рассказы о житье молодой княгини.
После каждого блюда, заедаемого по обыкновению лавашами и чади [Чади — густая каша кусками вместо хлеба.] или солоноварным вкусным квели,
деда поднимался с места и с полной чашей в руке восхвалял того или
другого гостя. Вина как верующий магометанин он не пил, и каждый раз передавал свой кубок кому-либо из почетнейших гостей.
— Он подле престола Создателя… там, между
другими ангелами. У него золотые крылья… и у твоей
деды тоже… они оба улыбаются… манят… Мне душно… очень душно… подними мне голову… я, должно быть, умираю…
Я верю, верю: благородный рыцарь, // Таков, как вы, отца не обвинит // Без крайности. Таких развратных мало… // Спокойны будьте: вашего отца // Усовещу наедине, без шуму. // Я жду его. Давно мы не видались. // Он был
друг деду моему. Я помню, // Когда я был еще ребенком, он // Меня сажал на своего коня // И покрывал своим тяжелым шлемом, // Как будто колоколом.
Неточные совпадения
Но чаще занимали страсти // Умы пустынников моих. // Ушед от их мятежной власти, // Онегин говорил об них // С невольным вздохом сожаленья; // Блажен, кто ведал их волненья // И наконец от них отстал; // Блаженней тот, кто их не знал, // Кто охлаждал любовь — разлукой, // Вражду — злословием; порой // Зевал с
друзьями и с женой, // Ревнивой не тревожась мукой, // И
дедов верный капитал // Коварной двойке не вверял.
Нет, уж извини, но я считаю аристократом себя и людей подобных мне, которые в прошедшем могут указать на три-четыре честные поколения семей, находившихся на высшей степени образования (дарованье и ум — это
другое дело), и которые никогда ни перед кем не подличали, никогда ни в ком не нуждались, как жили мой отец, мой
дед.
Когда я на
другой день пришел к дедушке, у него в сенях висели две закрытые роевни с пчелами.
Дед велел мне надеть сетку и обвязал мне ее платком по шее; потом взял одну закрытую роевню с пчелами и понес ее на пчельник. Пчелы гудели в ней. Я боялся их и запрятал руки в портки; но мне хотелось посмотреть матку, и я пошел за
дедом.
«А вот и матка!» —
Дед указал мне веничком, и я увидал длинную пчелу с короткими крылышками. Она проползла с
другими и скрылась. Потом
дед снял с меня сетку и пошел в избушку. Там он дал мне большой кусок меду, я съел его и обмазал себе щеки и руки. Когда я пришел домой, мать сказала:
Клим очень хорошо чувствовал, что
дед всячески старается унизить его, тогда как все
другие взрослые заботливо возвышают. Настоящий Старик утверждал, что Клим просто слабенький, вялый мальчик и что ничего необыкновенного в нем нет. Он играл плохими игрушками только потому, что хорошие у него отнимали бойкие дети, он дружился с внуком няньки, потому что Иван Дронов глупее детей Варавки, а Клим, избалованный всеми, самолюбив, требует особого внимания к себе и находит его только у Ивана.