Неточные совпадения
— Она, кажется, была в беседке на последней аллее. Следовало бы ее позвать. А, впрочем, это дело Нюши. Кому же,
как не нашей Гореловой позаботиться о её подруге?.. Боюсь,
как бы
не досталось Миле… Жаль ее… Она и так ходит какая-то грустная все последнее время.
Старшие сестры Милицы, которой еще
не было тогда и на свете, Зорка и Селена, теперь уже далеко немолодые женщины, имеющие уже сами взрослых детей, получили образование в петербургских институтах. Старший брат её, Танасио, давно уже поседевший на сербской военной службе, окончил петербургское артиллерийское училище. И ее, маленькую Милицу, родившуюся больше, чем двадцать лет спустя после турецкой войны, тоже отдали в петербургский институт,
как только ей исполнилось десять лет от роду.
И
как весело было торговаться и спорит вместе со старой Драгой, с продавцами-крестьянами,
не выпускавшими своих трубок изо ртов, под визг поросят, привязанных на веревках к колесам повозок.
— Боже мой, Миличка, ты все еще здесь, a тебя там хватились. Ищут. Никому и в голову
не пришло, конечно, заглянуть сюда. Кузьмичиха наша волнуется страшно, и, кажется, думает, что ты сбежала совсем. Потеха! Куда скрылась «млада сербка»,
не знает никто, кроме вашей покорной слуги, конечно. A ты притихла,
как мышка, тебе и горя мало. И про Нюшу свою забыла совсем. Хороша, нечего сказать! — и маленькая Горелова укоризненно покачивает головкой.
— A я замечталась опять, Нюша, прости, милая! — Сине-бархатные глаза Милицы теплятся лаской в надвигающихся сумерках июльского вечера; такая же ласковая улыбка, обнажающая крупные, белые,
как мыльная пена, зубы девушки, играет сейчас на смуглом, красивом лице, озаренном ею, словно лучом солнца. Так мила и привлекательна сейчас эта серьезная, всегда немного грустная Милица, что Нюша, надувшаяся было на подругу, отнюдь
не может больше сердиться на нее и с легким криком бросается на грудь Милицы.
Милица Петрович была гордостью и украшением Н-ского института. Училась и вела себя она прекрасно и считалась здесь одной из примерных воспитанниц. Во всяком случае, чего-либо дурного от неё ожидать было никак нельзя, a такой поступок,
как самовольное опоздание к ужину и к молитве в летнее каникулярное время считалось далеко
не такой уже важной провинностью против институтских правил.
Со дня своего отъезда из Белграда, Милице ни разу еще
не приходилось съездить хотя бы на самое короткое время домой. Все эти шесть лет проводила она каникулы y тети Родайки Петрович, снимавшей на летнее время крошечную избушку-дачу в одной из пригородных деревень. Теперь Иоле уже, конечно,
не тот,
каким она его помнит, важно выступающим по тенистым аллеям Калемегдана, в его живописном праздничном наряде.
Но Сербия,
не желая нарушать мира, вопреки даже чувству своего достоинства,
как самостоятельного и независимого государства, все-таки согласилась почти на все эти ужасные требования, кроме одного-двух пунктов…
И вот, заглушая неожиданно сразу все эти всхлипывания, весь этот плач, низким грудным голосом заговорила девушка с синими глазами и смуглым, нерусским южным лицом. Когда поднялась со своей постели Милица Петрович;
как успела она незаметно приблизиться к самой большой группе воспитанниц, собравшихся y кровати Нали Стремляновой, решительно никто
не успел заметить.
Розы рассыпались,
не долетев по назначению, тогда
как нежный белый цветок лилии упал прямо на грудь капитана Львовича.
В крошечной прихожей темно. Но
не настолько темно, чтобы нельзя было различить белую,
как известковая стена, Милицу, её испуганно-страдальческие глаза и скорбное выражение на юном, за минуту еще до этого таком спокойном личике.
— Горе-то, горе
какое! В огне наш город! В опасности родина… Что ж будешь делать, — надо смириться, детка. И тебе тоже смириться надо. Отец правду пишет: куда тебе ехать сейчас? Читала письмо? Город бомбардируется… Кругом неприятели… Попадешься им в руки —
не пощадят…
— Разреши мне, Танасио, разреши мне ответить им тем же. Неужели же оставить
не отомщенной смерть этого храбреца? — горячо заметил юноша, хватая за руку старшего брата. Он был взволнован и весь трясся,
как в лихорадке. Черные глаза его так и горели, так и сверкали в темноте.
И вот,
как на зло, австрийцы открыли их убежище и,
не глядя на ночь, стали сыпать сюда снарядами из своих смертоносных орудий.
Из Землина аккуратно каждый день летели теперь на почти что беззащитный город снаряды; a тут еще новый враг, военное судно, хорошо вооруженное тяжелыми пушками, слало им в свою очередь непрошенные гостинцы со стороны реки, пользуясь тем, что защитники Белграда
не успели вооружиться
как следует,
не ожидая такого стремительного начала военных действий.
—
Как она будет гордиться мной, если мне удастся… — говорит он сам себе и,
не доканчивает своей мысли.
После знойной июльской ночи, студеная вода реки словно обжигает юношу. Но это только в первый момент.
Не проходит и пяти минут,
как её колючие волны, плавно расступающиеся под ударами его рук, перестают источать этот холод. Юноша плывет легко и свободно, по направлению к черному чудовищу, которое еще час тому назад,
как бы шутя и издеваясь над небольшой частью защитников побережья, слала к ним гибель и смерть из своих гаубиц.
— Das bin ich… [Это я!] Я вернулся… я
не могу больше… Пусть расстреливают меня… Все же лучше погибнуть от родной пули, нежели спасаться, укрываясь,
как заяц во вражеской земле… Выкиньте мне канат, я умираю от голода, усталости и тоски.
— Кончено, — промелькнуло в тот же миг в голове Иоле, — кончено, теперь им ничего
не стоит пристрелить меня,
как птицу…
Что-то необъяснимое произошло вслед за этим. Громовое ура загремело по всей улице… Сильнее заколыхались флаги и знамена над головами манифестантов, и сами манифестанты, почти бегом, направились ко дворцу. Те, что сходили с паперти, хлынули на улицу, унося за собой целые потоки народа. Точно какие-то невидимые крылья подхватили Милицу и разъединили ее с её спутницей. Девушка
не успела произнести ни слова,
как очутилась далеко-далеко от тети Родайки, потерявшей ее в толпе.
Милица медлила, оставаясь в толпе. Ей как-то
не хотелось уходить отсюда, где все еще переживалась недавняя картина общения Царя с его народом. Это общение глубоко потрясло девушку. Она сама
не заметила,
как непроизвольные тихие слезы катились y неё из глаз и, надрывая свой нежный девичий голос, она кричала вместе с толпой «ура», вся захваченная небывалым энтузиазмом.
Она так задумалась, так ушла в свои мысли в эти минуты, что и
не чувствовала,
не замечала даже,
как ее толкали со всех сторон. До ушей её доносились отрывки разговоров, теснившейся повсюду на площади толпы… Машинально прислушивалась к ним молодая девушка,
как во сне,
как сквозь легкое забытье.
Теперь тонкие, смоченные слезами пальцы
не закрывают больше её лица. Бледное, с горящими,
как синие звезды, глазами, оно сейчас полно невыразимого отчаяния и тоски. Кругом них толпа сгущается; все ближайшие к ним соседи принимают живейшее участие в этом искреннем порыве горя молодой девушки.
Милица
не может ответить ни слова на эти простые, хорошие, полные участия и несущие ей такое облегчение слова.
Не может сказать ни того, кто она, ни где живет. Легкая краска покрывает до сих пор бледные, без признака румянца, щеки… Она молчит,
не зная, что отвечать, — робкая и смущенная,
как маленькая девочка… Тогда юноша-гимназист первый приходит к ней на помощь. Энергичным движением он берет её руку в свою и говорит решительным тоном...
— Вы в таком состоянии, что
не сможете ни в
каком случае добраться до дома одна и я провожу вас, если позволите. Левицкий, отнесите знамя к нам на квартиру, я вам поручаю его, — обращается он тут же к товарищу-реалисту, находящемуся рядом с ним.
— Да, — спохватившись обращается он к ней снова,
не переставая работать локтями и плечами: — совсем из головы выскочило, надо же мне вам представиться. Так вот: меня зовут Горей… То есть, Игорем, виноват. Игорь Корелин, ученик седьмого класса Н-ой гимназии, имей от роду шестнадцать с половиной лет.
Как видите, все в порядке. A теперь, куда прикажете вас довести?
Сдержанная, всегда замкнутая в себе, Милица сама
не могла понять, что случилось с ней сегодня: никогда еще в жизни
не была они ни с кем так откровенна,
как сейчас.
А насчет разведочной службы (в строй меня, по всей вероятности,
не примут, по молодости лет), у меня,
как ни совестно хвалить собственную персону, уйма таланта.
— Нет, родная, это
не подойдет, — начал он мягко и задушевно. — В сестры
не возьмут без тщательного, специального обучения, без подготовки. Месяцев восемь надо будет усидчиво заниматься при одной из общин прежде, чем попасть на войну, да еще вряд ли примут такую молоденькую,
как вы…
Но и без её признания Игорь видел это. Понял по её потупленным глазам, по этому упавшему голосу. Ему стало бесконечно жаль молоденькую сербку, которую он так понимал душой, понимал её разочарование и печаль и, нимало
не думая о том,
какое впечатление могли произвести на девушку его слова, Игорь произнес с досадой...
—
Как жалко, что вы
не мальчишка, право. Что
не умеете стрелять… что…
— Ну, вот и прекрасно.
Как ваше имя, позвольте узнать? Вы еще
не назвали себя, милая барышня.
— Вот и великолепно. Так идем, Милочка. Прежде всего к нам. Ведь если вы хотите завтра со мной ехать на театр военных действий, вы
не должны заглядывать ни под
каким видом домой.
Как смели они
не подождать его, когда он хотел изобразить знатного бея-пашу, уезжающего на пароходе?
—
Какой там Иоле?
Не Иоле, a Игорь, с вашего позволения. Ну, и спите же вы! Я уже около четверти часа бомбардирую вашу дверь, a вы и ухом
не ведете. Приоткройте на секунду, Мила, я принес вам все необходимое… Получайте, дорогой товарищ…
Боюсь, признаться,
как бы вы
не ахнули ненароком вашей тайны.
— Мы ровесники с ним! — спешно ронял слово за словом Игорь, торопясь договорить,
как можно скорее, самую суть дела, и страшно волнуясь, что он
не успеет этого сделать.
Растерялся на этот раз даже и Игорь, втайне досадуя и проклиная себя за свою оплошность.
Как мог он упустить такое важное обстоятельство из вида! Непростительная рассеянность с его стороны! С минуту он молчал,
как убитый,
не зная,
как выйти из беды.
Не прошло и трех минут,
как через порог капитанской квартиры перешагнул бравый, рослый солдат-пехотинец.
—
Как благодарить вас уже и
не знаю, глубоким, прочувственным голосом проронила она. — Но думаю, что сам Господь Бог сделает это лучше и мудрее, нежели я, Горя…
В солнечное погожее утро на фоне голубого неба, они должны казаться прекрасными, но сейчас
не то, — сейчас они,
как нищие странники, застигнутые в пути непогодой, прикрытые кое-как разноцветным рубищем, протягивают за подаянием свои мокрые ветви-руки.
Начальнику отряда, высланного вперед командиром корпуса, приказано было занять эту деревушку.
Не было ни малейшего сомнения в том, что австрийцы находились в селении, но в
какую силу можно было насчитывать засевшего там неприятеля, этого
не знал ни сам капитан Любавин, приблизившийся под прикрытием леса первым со своей ротой к передовым позициям врага, и никто из его команды.
Едва только прозвучал боевой клич германских народов,
как последние
не замедлили вторгнуться в пограничные, соседние с Пруссией, русские города и местечки,
не успевшие вооружиться, благодаря чрезвычайной стремительности вражеского нападения, и предали их разрушению и грабежу.
И,
как на зло, до самого селения
не встречалось ни единого куста, ни единого деревца во всем поле, и уж подавно казаку-разведчику
не было бы здесь места.
Любавин остановился над младшим из мальчиков, казавшимся двенадцатилетним ребенком. Это была Милица Петрович, или Митя Агарин, юный разведчик роты Н-ского пехотного полка,
как ее звали
не подозревавшие истины офицеры и однополчане-солдаты.
Все это сразу припомнил, стоя над спящей Милицей капитан Любавин и мысль воспользоваться снова услугой этих «дитятей»,
как называли этих двух юных разведчиков в их отряде, осенила голову их начальника. Разумеется, то, чего
не сделают взрослые — сделают эти дети. Они незаметнее, чем кто-либо другой, проникнут в селение и разведают о числе неприятельских сил. Только бы дать им отоспаться хорошенько, запастись свежими силами и бодростью духа, так необходимыми в это тяжелое боевое время.
— A ты дите наше
не смущай, — поднял голос Онуфриев, — они y нас за милую душу и к сухарю и к сырой водице ключевой, во
как, привыкли… Послушай, дите, — обратился он уже непосредственно к Милице, — припасена y меня бутылочка молока в сумке, старая галичанка дала,
как мимо деревни ихней проходили… Так выпей, малыш, на доброе здоровье.
И Онуфриев, иначе
не называвший Милицу,
как дите или малышем, к немалому её смущению, несмотря на все протесты девушки, уверяющей солдата, что она «во
как сыта, по самое горло», — протянул ей бутылку, до горлышка наполненную белой влагой.
— Что вы! Что вы! — краснея,
как зарево, протестовала она. —
Не ребенок же я малый, в самом деле, чтобы молоко пить, когда все другие…
—
Как бы
не так! До щец ли топерича! Ишь што выдумал. Да «ен» тебе таких щец покажет, что только держись, — сурово усмехнулся другой, Перцов. — Може его в той деревне видимо невидимо. Живо это на конях налетит туча тучей и…