Кстати! Ельцова, перед свадьбой своей дочери, рассказала ей всю свою жизнь, смерть своей матери и т. д., вероятно, с поучительною целью.
На Веру особенно подействовало то, что она услыхала о деде, об этом таинственном Ладанове. Не от этого ли она верит в привидения? Странно! сама она такая чистая и светлая, а боится всего мрачного, подземного и верит в него…
Неточные совпадения
Я уже начинал мечтать об отъезде и ждал только, чтобы прошли дядины именины, но в самый день этих именин
на бале я увидел
Веру Николаевну Ельцову — и остался.
Мать
Веры Николаевны родилась от простой крестьянки из Альбано, которую
на другой день после ее родов убил трастеверинец, ее жених, у которого Ладанов ее похитил…
Вера Николаевна не походила
на обыкновенных русских барышень:
на ней лежал какой-то особый отпечаток.
Пришли мне
на память слова Ельцовой, что я не гожусь для ее
Веры… «Стало быть, ты годился», — подумал я, сызбока посматривая
на Приимкова. Он у меня пробыл несколько часов. Он очень хороший, милый малый, так скромно говорит, так добродушно смотрит; его нельзя не полюбить… но умственные способности его не развились с тех пор, как мы его знали. Я непременно к нему поеду, может быть, завтра же. Чрезвычайно любопытно мне посмотреть, что такое вышло из
Веры Николаевны?
Вера Николаевна и одета была девочкой: вся в белом, с голубым поясом и тоненькой золотой цепочкой
на шее.
— Да, — возразила
Вера Николаевна с улыбкой удовольствия, — это меня очень радует. Дай бог, чтобы она не одним лицом
на нее походила!
Вера Николаевна, кажется, благоволит к нему и пригласила его присутствовать
на чтении.
Я указал
Вере Николаевне
на это облако.
Вера Николаевна поместилась
на креслах несколько поодаль, недалеко от двери.
Вера Николаевна не шевелилась; раза два я украдкой взглянул
на нее: глаза ее внимательно и прямо были устремлены
на меня; ее лицо мне показалось бледным.
Я читал для одной
Веры Николаевны: внутренний голос говорил мне, что «Фауст»
на нее действует.
Я отвернулся, подошел к окну и увидел
Веру Николаевну. С зонтиком
на плече, с легкой белой косынкой
на голове, шла она по саду. Я тотчас вышел из дому и поздоровался с нею.
Шиммель недаром говорит со свойственною ему скромною торжественностью, указывая
на дом, где живет
Вера: «Это обитель мира!» В этом доме точно поселился мирный ангел…
Вера попросила его спеть какую-нибудь студенческую песню, и он спел ей: «Knaster, den gelben», но
на последней ноте сфальшил.
Вера, вероятно, испугалась, потому что побледнела, но, по своему обыкновению, не произнесла ни слова, подобрала платье и поставила носки
на перекладину лодки.
Да! вообрази,
на другой день, проходя в саду мимо беседки, слышу я вдруг — чей-то приятный, звучный женский голос поет: «Freu’t euch des Lebens…» Я заглянул в беседку: это была
Вера.
И что всего удивительнее: глядя
на этот портрет, я вспомнил, что у
Веры, несмотря
на совершенное несходство очертаний, мелькает иногда что-то похожее
на эту улыбку,
на этот взгляд…
Не буду отрицать впечатления, произведенного
на меня
Верой, но опять-таки скажу: во всем этом нет ничего необыкновенного.
Ты один, может быть,
на земле помнишь о
Вере, и ты судишь о ней легкомысленно и ложно: этого я допустить не могу.
Когда я вошел к
Вере, она пристально посмотрела
на меня и не ответила
на мой поклон.
Вера сидела в углу, за пяльцами; я взглянул
на нее украдкой и долго потом не поднимал глаз.
Я вышел вон и направился тяжелыми шагами к дому.
Вера дожидалась меня
на террасе; она вошла в дом, как только я приблизился, и тотчас же удалилась к себе в спальню.
Еще вот что мне приходило
на память: мы как-то толковали с
Верой о том, что значит уменье, талант.
«Видно, гости», — подумал я. Потеряв всякую надежду видеть
Веру, я выбрался из сада и проворными шагами пошел домой. Ночь была темная, сентябрьская, но теплая и без ветра. Чувство не столько досады, сколько печали, которое овладело было мною, рассеялось понемногу, и я пришел к себе домой немного усталый от быстрой ходьбы, но успокоенный тишиною ночи, счастливый и почти веселый. Я вошел в спальню, отослал Тимофея, не раздеваясь бросился
на постель и погрузился в думу.
Вера лежала
на постели с закрытыми глазами, худая, маленькая, с лихорадочным румянцем
на щеках.
Вера умерла. Я был
на ее похоронах. С тех пор я покинул всё и поселился здесь навсегда.
Напрасно говорю я себе, что я не мог ожидать такой мгновенной развязки, что она меня самого поразила своей внезапностью, что я не подозревал, какое существо была
Вера. Она, точно, умела молчать до последней минуты. Мне следовало бежать, как только я почувствовал, что люблю ее, люблю замужнюю женщину; но я остался — и вдребезги разбилось прекрасное создание, и с немым отчаянием гляжу я
на дело рук своих.
Неточные совпадения
Стародум. И не дивлюся: он должен привести в трепет добродетельную душу. Я еще той
веры, что человек не может быть и развращен столько, чтоб мог спокойно смотреть
на то, что видим.
В речи, сказанной по этому поводу, он довольно подробно развил перед обывателями вопрос о подспорьях вообще и о горчице, как о подспорье, в особенности; но оттого ли, что в словах его было более личной
веры в правоту защищаемого дела, нежели действительной убедительности, или оттого, что он, по обычаю своему, не говорил, а кричал, — как бы то ни было, результат его убеждений был таков, что глуповцы испугались и опять всем обществом пали
на колени.
«Ты бо изначала создал еси мужеский пол и женский, — читал священник вслед за переменой колец, — и от Тебе сочетавается мужу жена, в помощь и в восприятие рода человеча. Сам убо, Господи Боже наш, пославый истину
на наследие Твое и обетование Твое,
на рабы Твоя отцы наша, в коемждо роде и роде, избранныя Твоя: призри
на раба Твоего Константина и
на рабу Твою Екатерину и утверди обручение их в
вере, и единомыслии, и истине, и любви»….
Он не видел ничего невозможного и несообразного в представлении о том, что смерть, существующая для неверующих, для него не существует, и что так как он обладает полнейшею
верой, судьей меры которой он сам, то и греха уже нет в его душе, и он испытывает здесь
на земле уже полное спасение.
Мадам Шталь говорила с Кити как с милым ребенком,
на которого любуешься, как
на воспоминание своей молодости, и только один раз упомянула о том, что во всех людских горестях утешение дает лишь любовь и
вера и что для сострадания к нам Христа нет ничтожных горестей, и тотчас же перевела разговор
на другое.