Неточные совпадения
— Ну,
что ж,
что обожжет!
И это не беда. Все
же лучше,
чем…
—
Что же, вы у этой девки небось дорогу спрашивали? — проговорил Басистов, поводя глазами
и вправо
и влево.
— Ну, ты, батюшка, я вижу, неисправим, хоть брось, — возразила Дарья Михайловна, слегка искажая грибоедовский стих. —
Что же вы любите, коли вам
и музыка не нравится? литературу,
что ли?
Басистов катал шарики из хлеба
и ни о
чем не думал; даже Пигасов молчал
и, когда Дарья Михайловна заметила ему,
что он очень нелюбезен сегодня, угрюмо ответил: «Когда
же я бываю любезным? Это не мое дело… —
и, усмехнувшись горько, прибавил: — Потерпите маленько. Ведь я квас, du prostoï русский квас, а вот ваш камер-юнкер…»
— А в
чем же? — спросил не без наглости Пигасов. В споре он сперва подтрунивал над противником, потом становился грубым, а наконец дулся
и умолкал.
Подали чай. Разговор стал более общим, но уже по одной внезапности, с которой все замолкали, лишь только Рудин раскрывал рот, можно было судить о силе произведенного им впечатления. Дарье Михайловне вдруг захотелось подразнить Пигасова. Она подошла к нему
и вполголоса проговорила: «
Что же вы молчите
и только улыбаетесь язвительно? Попытайтесь-ка, схватитесь с ним опять», —
и, не дождавшись его ответа, подозвала рукою Рудина.
А Рудин заговорил о самолюбии,
и очень дельно заговорил. Он доказывал,
что человек без самолюбия ничтожен,
что самолюбие — архимедов рычаг, которым землю с места можно сдвинуть, но
что в то
же время тот только заслуживает название человека, кто умеет овладеть своим самолюбием, как всадник конем, кто свою личность приносит в жертву общему благу…
Наталья поглядела матери в лицо
и подумала: «Для
чего же не быть себе на уме?»
Он осыпал самого себя упреками, доказывал,
что рассуждать наперед о том,
что хочешь сделать, так
же вредно, как накалывать булавкой наливающийся плод,
что это только напрасная трата сил
и соков.
Ему было тяжело. Он давно любил Наталью
и все собирался сделать ей предложение… Она к нему благоволила — но сердце ее оставалось спокойным: он это ясно видел. Он
и не надеялся внушить ей чувство более нежное
и ждал только мгновенья, когда она совершенно привыкнет к нему, сблизится с ним.
Что же могло взволновать его? какую перемену заметил он в эти два дня? Наталья обращалась с ним точно так
же, как
и прежде…
— А! вот видите… Так обещайте
же мне,
что вы возобновите с ним знакомство, узнаете его хорошенько
и тогда уже выскажете мне свое окончательное мнение о нем.
— Не очень сведущ, — точно тем
же голосом повторил Лежнев, — любит пожить на чужой счет, разыгрывает роль,
и так далее… это все в порядке вещей. Но дурно то,
что он холоден, как лед.
— Худо то,
что он не честен. Ведь он умный человек: он должен
же знать цену слов своих, — а произносит их так, как будто они ему что-нибудь стоят… Спору нет, он красноречив; только красноречие его не русское. Да
и, наконец, красно говорить простительно юноше, а в его года стыдно тешиться шумом собственных речей, стыдно рисоваться!
— Как вам сказать? Поэзия
и правда — вот
что влекло всех к нему. При уме ясном, обширном, он был мил
и забавен, как ребенок. У меня до сих пор звенит в ушах его светлое хохотанье,
и в то
же время он
Видите ли, я вам сейчас сказал,
что он прочел немного, но читал он философские книги,
и голова у него так была устроена,
что он тотчас
же из прочитанного извлекал все общее, хватался за самый корень дела
и уже потом проводил от него во все стороны светлые, правильные нити мысли, открывал духовные перспективы.
— Вы меня спрашивали,
что я хотел сказать вчерашним сравнением. Знайте
же, я обманывать вас не хочу. Я говорил о себе, о своем прошедшем —
и о вас.
— Все это прекрасно, — заговорил, помолчав немного, Волынцев
и забарабанил пальцами по стеклу, — хотя, признаться, было бы гораздо лучше, если бы вы поменьше меня уважали. Мне, по правде сказать, ваше уважение ни к черту не нужно; но
что же вы теперь хотите от меня?
Волынцев приподнялся, оперся на локоть, долго, долго посмотрел своему приятелю в лицо
и тут
же передал ему весь свой разговор с Рудиным, от слова до слова. Он никогда до тех пор
и не намекал Лежневу о своих чувствах к Наталье, хотя
и догадывался,
что они для него не были скрыты.
— Нет, брат, это не то, — спокойно возразил Лежнев. — Ты вот мне не поверишь, а ведь он это сделал из хорошего побуждения. Право… Оно, вишь ты,
и благородно,
и откровенно, ну, да
и поговорить представляется случай, красноречие в ход пустить; а ведь нам вот
чего нужно, вот без
чего мы жить не в состоянии… Ох, язык его — враг его… Ну, зато
же он
и слуга ему.
— Покориться судьбе, — продолжал Рудин. —
Что же делать! Я слишком хорошо знаю, как это горько, тяжело, невыносимо; но посудите сами, Наталья Алексеевна, я беден… Правда, я могу работать; но если б я был даже богатый человек, в состоянии ли вы перенести насильственное расторжение с вашим семейством, гнев вашей матери?.. Нет, Наталья Алексеевна, об этом
и думать нечего. Видно, нам не суждено было жить вместе,
и то счастье, о котором я мечтал, не для меня!
— Вы так часто говорили о самопожертвовании, — перебила она, — но знаете ли, если б вы сказали мне сегодня, сейчас: «Я тебя люблю, но я жениться не могу, я не отвечаю за будущее, дай мне руку
и ступай за мной», — знаете ли,
что я бы пошла за вами, знаете ли,
что я на все решилась? Но, верно, от слова до дела еще далеко,
и вы теперь струсили точно так
же, как струсили третьего дня за обедом перед Волынцевым!
— Остановитесь, ради Бога, Наталья Алексеевна, умоляю вас. Я не заслуживаю вашего презрения, клянусь вам. Войдите
же и вы в мое положение. Я отвечаю за вас
и за себя. Если бы я не любил вас самой преданной любовью — да Боже мой! я бы тотчас сам предложил вам бежать со мною… Рано или поздно, матушка ваша простит нас…
и тогда… Но прежде
чем думать о собственном счастье…
Мне недостает, вероятно, того, без
чего так
же нельзя двигать сердцами людей, как
и овладеть женским сердцем; а господство над одними умами
и непрочно
и бесполезно.
— Ничуть не резко! — возразил Пигасов, — а совершенно справедливо. По моему мнению, он просто не
что иное, как лизоблюд. Я забыл вам сказать, — продолжал он, обращаясь к Лежневу, — ведь я познакомился с этим Терлаховым, с которым Рудин за границу ездил. Как
же! как
же!
Что он мне рассказывал о нем, вы себе представить не можете — умора просто! Замечательно,
что все друзья
и последователи Рудина со временем становятся его врагами.
— Как тебе сказать… вероятности все есть… Командовать будет она — между нами таить это не для
чего, — она умней его; но он славный человек
и любит ее от души.
Чего же больше? Ведь вот мы друг друга любим
и счастливы, не правда ли?
— Как ты говоришь, выдержки во мне не было!.. Строить я никогда ничего не умел; да
и мудрено, брат, строить, когда
и почвы-то под ногами нету, когда самому приходится собственный свой фундамент создавать! Всех моих похождений, то есть, собственно говоря, всех моих неудач, я тебе описывать не буду. Передам тебе два-три случая… те случаи из моей жизни, когда, казалось, успех уже улыбался мне, или нет, когда я начинал надеяться на успех —
что не совсем одно
и то
же…
—
Чем жить даром, не лучше ли постараться передать другим,
что я знаю: может быть, они извлекут из моих познаний хотя некоторую пользу. Способности мои недюжинные
же наконец, языком я владею… Вот я
и решился посвятить себя этому новому делу. Хлопотно мне было достать место; частных уроков давать я не хотел; в низших училищах мне делать было нечего. Наконец мне удалось достать место преподавателя в здешней гимназии.
— Ну, не поминай
же лихом
и меня…
и не забудь,
что я сказал тебе. Прощай…
Неточные совпадения
Мои богини!
что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё те
же ль вы? другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, //
И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать //
И о былом воспоминать?
Но, шумом бала утомленный, //
И утро в полночь обратя, // Спокойно спит в тени блаженной // Забав
и роскоши дитя. // Проснется зá полдень,
и снова // До утра жизнь его готова, // Однообразна
и пестра, //
И завтра то
же,
что вчера. // Но был ли счастлив мой Евгений, // Свободный, в цвете лучших лет, // Среди блистательных побед, // Среди вседневных наслаждений? // Вотще ли был он средь пиров // Неосторожен
и здоров?
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; //
И чай несут. Люблю я час // Определять обедом, чаем //
И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; //
И кстати я замечу в скобках, //
Что речь веду в моих строфах // Я столь
же часто о пирах, // О разных кушаньях
и пробках, // Как ты, божественный Омир, // Ты, тридцати веков кумир!
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «
Что, Таня,
что с тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим о старине». — // «О
чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов
и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: //
Что знала, то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
«Ну,
что соседки?
Что Татьяна? //
Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи,
что за грудь! //
Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним
и носу не покажешь. // Да вот… какой
же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
