Неточные совпадения
О русских немцах
я уже не упоминаю: известно, что это
за птицы.
—
Я к вашим услугам, Николай Петрович; но куда нам до Либиха! Сперва надо азбуке выучиться и потом уже взяться
за книгу, а мы еще аза в глаза [Аза в глаза не видать — значит не знать самого начала чего-либо; аз — первая буква славянской азбуки.] не видали.
— Вот видишь ли, Евгений, — промолвил Аркадий, оканчивая свой рассказ, — как несправедливо ты судишь о дяде!
Я уже не говорю о том, что он не раз выручал отца из беды, отдавал ему все свои деньги, — имение, ты, может быть, не знаешь, у них не разделено, — но он всякому рад помочь и, между прочим, всегда вступается
за крестьян; правда, говоря с ними, он морщится и нюхает одеколон…
— Воспитание? — подхватил Базаров. — Всякий человек сам себя воспитать должен — ну хоть как
я, например… А что касается до времени — отчего
я от него зависеть буду? Пускай же лучше оно зависит от
меня. Нет, брат, это все распущенность, пустота! И что
за таинственные отношения между мужчиной и женщиной? Мы, физиологи, знаем, какие это отношения. Ты проштудируй-ка анатомию глаза: откуда тут взяться, как ты говоришь, загадочному взгляду? Это все романтизм, чепуха, гниль, художество. Пойдем лучше смотреть жука.
— Bene. [Хорошо (лат.).]
Мне нравится в ней то, что она не слишком конфузится. Иной, пожалуй, это-то и осудил бы в ней. Что
за вздор? чего конфузиться? Она мать — ну и права.
— И
я не поеду. Очень нужно тащиться
за пятьдесят верст киселя есть. Mathieu хочет показаться нам во всей своей славе; черт с ним! будет с него губернского фимиама, обойдется без нашего. И велика важность, тайный советник! Если б
я продолжал служить, тянуть эту глупую лямку,
я бы теперь был генерал-адъютантом. Притом же мы с тобой отставные люди.
Смею сказать,
меня все знают
за человека либерального и любящего прогресс; но именно потому
я уважаю аристократов — настоящих.
— Нет, вы не русский после всего, что вы сейчас сказали!
Я вас
за русского признать не могу.
И не говорите
мне, что эти плоды ничтожны: последний пачкун, ип barbouilleur, [Маратель, писака (фр.).] тапёр, которому дают пять копеек
за вечер, и те полезнее вас, потому что они представители цивилизации, а не грубой монгольской силы!
«Брат говорит, что мы правы, — думал он, — и, отложив всякое самолюбие в сторону,
мне самому кажется, что они дальше от истины, нежели мы, а в то же время
я чувствую, что
за ними есть что-то, чего мы не имеем, какое-то преимущество над нами…
— Три! — воскликнул Ситников. —
За это
я ручаюсь!
— Да, да,
я знаю вас, Базаров, — повторила она. (
За ней водилась привычка, свойственная многим провинциальным и московским дамам, — с первого дня знакомства звать мужчин по фамилии.) — Хотите сигару?
— Все такие мелкие интересы, вот что ужасно! Прежде
я по зимам жила в Москве… но теперь там обитает мой благоверный, мсьё Кукшин. Да и Москва теперь… уж
я не знаю — тоже уж не то.
Я думаю съездить
за границу;
я в прошлом году уже совсем было собралась.
— Не
за бабенок, а
за права женщин, которые
я поклялась защищать до последней капли крови.
— Экой ты чудак! — небрежно перебил Базаров. — Разве ты не знаешь, что на нашем наречии и для нашего брата «неладно» значит «ладно»? Пожива есть, значит. Не сам ли ты сегодня говорил, что она странно вышла замуж, хотя, по мнению моему, выйти
за богатого старика — дело ничуть не странное, а, напротив, благоразумное.
Я городским толкам не верю; но люблю думать, как говорит наш образованный губернатор, что они справедливы.
— Поздравь
меня, — воскликнул вдруг Базаров, — сегодня 22 июня, день моего ангела. Посмотрим, как-то он обо
мне печется. Сегодня
меня дома ждут, — прибавил он, понизив голос… — Ну, подождут, что
за важность!
— Зачем пожаловал?
За мной, что ль, прислали?
— Душевно рад знакомству, — проговорил Василий Иванович, — только уж вы не взыщите: у
меня здесь все по простоте, на военную ногу. Арина Власьевна, успокойся, сделай одолжение: что
за малодушие? Господин гость должен осудить тебя.
— Ну, смотри же, хозяюшка, хлопочи, не осрамись; а вас, господа, прошу
за мной пожаловать. Вот и Тимофеич явился к тебе на поклон, Евгений. И он, чай, обрадовался, старый барбос. Что? ведь обрадовался, старый барбос? Милости просим
за мной.
—
Я уже не говорю о том, что
я, например, не без чувствительных для себя пожертвований, посадил мужиков на оброк и отдал им свою землю исполу. [«Отдать землю исполу» — отдавать землю в аренду
за половину урожая.]
Я считал это своим долгом, самое благоразумие в этом случае повелевает, хотя другие владельцы даже не помышляют об этом:
я говорю о науках, об образовании.
— Знаешь ли ты, о чем
я думаю? — промолвил он наконец, закидывая руки
за голову.
— А
я думаю:
я вот лежу здесь под стогом… Узенькое местечко, которое
я занимаю, до того крохотно в сравнении с остальным пространством, где
меня нет и где дела до
меня нет; и часть времени, которую
мне удастся прожить, так ничтожна перед вечностию, где
меня не было и не будет… А в этом атоме, в этой математической точке кровь обращается, мозг работает, чего-то хочет тоже… Что
за безобразие! Что
за пустяки!
—
Я помню все, но все-таки
я не признаю
за тобою права злиться. Ты несчастлив,
я согласен, но…
— Что подеремся? — подхватил Базаров. — Что ж? Здесь, на сене, в такой идиллической обстановке, вдали от света и людских взоров — ничего. Но ты со
мной не сладишь.
Я тебя сейчас схвачу
за горло…
— А больше
я ничего не требую.
Я со всяким человеком готов
за стол сесть.
— Нет! — говорил он на следующий день Аркадию, — уеду отсюда завтра. Скучно; работать хочется, а здесь нельзя. Отправлюсь опять к вам в деревню;
я же там все свои препараты оставил. У вас, по крайней мере, запереться можно. А то здесь отец
мне твердит: «Мой кабинет к твоим услугам — никто тебе мешать не будет»; а сам от
меня ни на шаг. Да и совестно как-то от него запираться. Ну и мать тоже.
Я слышу, как она вздыхает
за стеной, а выйдешь к ней — и сказать ей нечего.
—
Я знаю, что глупость, — ответил Аркадий. — Да что
за беда? Разве нам в первый раз?
— А если б он
меня побеждать стал, — спросил он, — вы бы
за меня заступились?
— То
я имею честь предложить вам следующее: драться завтра рано, положим, в шесть часов,
за рощей, на пистолетах; барьер в десяти шагах…
— Все это вздор…
Я не нуждаюсь ни в чьей помощи, — промолвил с расстановкой Павел Петрович, — и… надо… опять… — Он хотел было дернуть себя
за ус, но рука его ослабела, глаза закатились, и он лишился чувств.
— Вот новость! Обморок! С чего бы! — невольно воскликнул Базаров, опуская Павла Петровича на траву. — Посмотрим, что
за штука? — Он вынул платок, отер кровь, пощупал вокруг раны… — Кость цела, — бормотал он сквозь зубы, — пуля прошла неглубоко насквозь, один мускул, vastus externus, задет. Хоть пляши через три недели!.. А обморок! Ох, уж эти
мне нервные люди! Вишь, кожа-то какая тонкая.
— Не нужно… это был минутный vertige… [Головокружение (фр.).] Помогите
мне сесть… вот так… Эту царапину стоит только чем-нибудь прихватить, и
я дойду домой пешком, а не то можно дрожки
за мной прислать. Дуэль, если вам угодно, не возобновляется. Вы поступили благородно… сегодня, сегодня — заметьте.
— Ах, как
я люблю это пустое существо! — простонал Павел Петрович, тоскливо закидывая руки
за голову. —
Я не потерплю, чтобы какой-нибудь наглец посмел коснуться… — лепетал он несколько мгновений спустя.
—
Я вас понимаю и одобряю вас вполне. Мой бедный брат, конечно, виноват:
за то он и наказан. Он
мне сам сказал, что поставил вас в невозможность иначе действовать.
Я верю, что вам нельзя было избегнуть этого поединка, который… который до некоторой степени объясняется одним лишь постоянным антагонизмом ваших взаимных воззрений. (Николай Петрович путался в своих словах.) Мой брат — человек прежнего закала, вспыльчивый и упрямый… Слава богу, что еще так кончилось.
Я принял все нужные меры к избежанию огласки…
— Господи боже мой, Павел Петрович,
за что вы
меня мучите? Что
я вам сделала? Как это можно такое говорить?..
— Ты напрасно поспешил перейти на диван. Ты куда? — прибавил Николай Петрович, оборачиваясь к Фенечке; но та уже захлопнула
за собою дверь. —
Я было принес показать тебе моего богатыря; он соскучился по своем дяде. Зачем это она унесла его? Однако что с тобой? Произошло у вас тут что-нибудь, что ли?
«
За что он
меня так благодарит? — подумал Павел Петрович, оставшись один. — Как будто это не от него зависело! А
я, как только он женится, уеду куда-нибудь подальше, в Дрезден или во Флоренцию, и буду там жить, пока околею».
— Довольно и так, — повторил
за Катей Аркадий. — Да, да, — продолжал он, — вы недаром одной крови с Анной Сергеевной; вы так же самостоятельны, как она; но вы более скрытны. Вы,
я уверен, ни
за что первая не выскажете своего чувства, как бы оно ни было сильно и свято…
Видишь ли, человеку иногда полезно взять себя
за хохол да выдернуть себя вон, как редьку из гряды; это
я совершил на днях…
— А
я, — промолвила Анна Сергеевна, — сперва хандрила, бог знает отчего, даже
за границу собиралась, вообразите!.. Потом это прошло; ваш приятель, Аркадий Николаич, приехал, и
я опять попала в свою колею, в свою настоящую роль.
— Вы думаете? — промолвила она. — Что ж?
я не вижу препятствий…
Я рада
за Катю… и
за Аркадия Николаича. Разумеется,
я подожду ответа отца.
Я его самого к нему пошлю. Но вот и выходит, что
я была права вчера, когда
я говорила вам, что мы оба уже старые люди… Как это
я ничего не видала? Это
меня удивляет!
— Спасибо
за предложение, Анна Сергеевна, и
за лестное мнение о моих разговорных талантах. Но
я нахожу, что
я уж и так слишком долго вращался в чуждой для
меня сфере. Летучие рыбы некоторое время могут подержаться на воздухе, но вскоре должны шлепнуться в воду; позвольте же и
мне плюхнуть в мою стихию.
«Да, да, — говорил он какой-нибудь бабе в мужском армяке и рогатой кичке, вручая ей стклянку гулярдовой воды или банку беленной мази, — ты, голубушка, должна ежеминутно бога благодарить
за то, что сын мой у
меня гостит: по самой научной и новейшей методе тебя лечат теперь, понимаешь ли ты это?
— Вы посмотрите, что
за корни! Этакая сила у Евгения! Краснорядец так на воздух и поднялся…
Мне кажется, дуб, и тот бы вылетел вон!..
— Тем лучше; ты
мне сказал, ты послал
за доктором… Этим ты себя потешил… потешь и
меня: пошли ты нарочного…
— Здесь, здесь, пожалуйте
за мной, вертестер герр коллега [Уважаемый коллега (нем.).], — прибавил он по старой памяти.
— Великодушная! — шепнул он. — Ох, как близко, и какая молодая, свежая, чистая… в этой гадкой комнате!.. Ну, прощайте! Живите долго, это лучше всего, и пользуйтесь, пока время. Вы посмотрите, что
за безобразное зрелище: червяк полураздавленный, а еще топорщится. И ведь тоже думал: обломаю дел много, не умру, куда! задача есть, ведь
я гигант! А теперь вся задача гиганта — как бы умереть прилично, хотя никому до этого дела нет… Все равно: вилять хвостом не стану.