Неточные совпадения
О русских немцах
я уже не упоминаю: известно, что это
за птицы.
—
Я к вашим услугам, Николай Петрович; но куда нам до Либиха! Сперва надо азбуке выучиться и потом уже взяться
за книгу, а мы еще аза в глаза [Аза в глаза не видать — значит не знать самого начала чего-либо; аз — первая буква славянской азбуки.] не видали.
— Вот видишь ли, Евгений, — промолвил Аркадий, оканчивая свой рассказ, — как несправедливо ты судишь о дяде!
Я уже не говорю о том, что он не раз выручал отца из беды, отдавал ему все свои деньги, — имение, ты, может быть, не знаешь, у них не разделено, — но он всякому рад помочь и, между прочим, всегда вступается
за крестьян; правда, говоря с ними, он морщится и нюхает одеколон…
— Воспитание? — подхватил Базаров. — Всякий человек сам себя воспитать должен — ну хоть как
я, например… А что касается до времени — отчего
я от него зависеть буду? Пускай же лучше оно зависит от
меня. Нет, брат, это все распущенность, пустота! И что
за таинственные отношения между мужчиной и женщиной? Мы, физиологи, знаем, какие это отношения. Ты проштудируй-ка анатомию глаза: откуда тут взяться, как ты говоришь, загадочному взгляду? Это все романтизм, чепуха, гниль, художество. Пойдем лучше смотреть жука.
— Bene. [Хорошо (лат.).]
Мне нравится в ней то, что она не слишком конфузится. Иной, пожалуй, это-то и осудил бы в ней. Что
за вздор? чего конфузиться? Она мать — ну и права.
— И
я не поеду. Очень нужно тащиться
за пятьдесят верст киселя есть. Mathieu хочет показаться нам во всей своей славе; черт с ним! будет с него губернского фимиама, обойдется без нашего. И велика важность, тайный советник! Если б
я продолжал служить, тянуть эту глупую лямку,
я бы теперь был генерал-адъютантом. Притом же мы с тобой отставные люди.
Смею сказать,
меня все знают
за человека либерального и любящего прогресс; но именно потому
я уважаю аристократов — настоящих.
— Нет, вы не русский после всего, что вы сейчас сказали!
Я вас
за русского признать не могу.
И не говорите
мне, что эти плоды ничтожны: последний пачкун, ип barbouilleur, [Маратель, писака (фр.).] тапёр, которому дают пять копеек
за вечер, и те полезнее вас, потому что они представители цивилизации, а не грубой монгольской силы!
«Брат говорит, что мы правы, — думал он, — и, отложив всякое самолюбие в сторону,
мне самому кажется, что они дальше от истины, нежели мы, а в то же время
я чувствую, что
за ними есть что-то, чего мы не имеем, какое-то преимущество над нами…
— Три! — воскликнул Ситников. —
За это
я ручаюсь!
— Да, да,
я знаю вас, Базаров, — повторила она. (
За ней водилась привычка, свойственная многим провинциальным и московским дамам, — с первого дня знакомства звать мужчин по фамилии.) — Хотите сигару?
— Все такие мелкие интересы, вот что ужасно! Прежде
я по зимам жила в Москве… но теперь там обитает мой благоверный, мсьё Кукшин. Да и Москва теперь… уж
я не знаю — тоже уж не то.
Я думаю съездить
за границу;
я в прошлом году уже совсем было собралась.
— Не
за бабенок, а
за права женщин, которые
я поклялась защищать до последней капли крови.
— Экой ты чудак! — небрежно перебил Базаров. — Разве ты не знаешь, что на нашем наречии и для нашего брата «неладно» значит «ладно»? Пожива есть, значит. Не сам ли ты сегодня говорил, что она странно вышла замуж, хотя, по мнению моему, выйти
за богатого старика — дело ничуть не странное, а, напротив, благоразумное.
Я городским толкам не верю; но люблю думать, как говорит наш образованный губернатор, что они справедливы.
— Поздравь
меня, — воскликнул вдруг Базаров, — сегодня 22 июня, день моего ангела. Посмотрим, как-то он обо
мне печется. Сегодня
меня дома ждут, — прибавил он, понизив голос… — Ну, подождут, что
за важность!
— Зачем пожаловал?
За мной, что ль, прислали?
— Душевно рад знакомству, — проговорил Василий Иванович, — только уж вы не взыщите: у
меня здесь все по простоте, на военную ногу. Арина Власьевна, успокойся, сделай одолжение: что
за малодушие? Господин гость должен осудить тебя.
— Ну, смотри же, хозяюшка, хлопочи, не осрамись; а вас, господа, прошу
за мной пожаловать. Вот и Тимофеич явился к тебе на поклон, Евгений. И он, чай, обрадовался, старый барбос. Что? ведь обрадовался, старый барбос? Милости просим
за мной.
—
Я уже не говорю о том, что
я, например, не без чувствительных для себя пожертвований, посадил мужиков на оброк и отдал им свою землю исполу. [«Отдать землю исполу» — отдавать землю в аренду
за половину урожая.]
Я считал это своим долгом, самое благоразумие в этом случае повелевает, хотя другие владельцы даже не помышляют об этом:
я говорю о науках, об образовании.
— Знаешь ли ты, о чем
я думаю? — промолвил он наконец, закидывая руки
за голову.
— А
я думаю:
я вот лежу здесь под стогом… Узенькое местечко, которое
я занимаю, до того крохотно в сравнении с остальным пространством, где
меня нет и где дела до
меня нет; и часть времени, которую
мне удастся прожить, так ничтожна перед вечностию, где
меня не было и не будет… А в этом атоме, в этой математической точке кровь обращается, мозг работает, чего-то хочет тоже… Что
за безобразие! Что
за пустяки!
—
Я помню все, но все-таки
я не признаю
за тобою права злиться. Ты несчастлив,
я согласен, но…
— Что подеремся? — подхватил Базаров. — Что ж? Здесь, на сене, в такой идиллической обстановке, вдали от света и людских взоров — ничего. Но ты со
мной не сладишь.
Я тебя сейчас схвачу
за горло…
— А больше
я ничего не требую.
Я со всяким человеком готов
за стол сесть.
— Нет! — говорил он на следующий день Аркадию, — уеду отсюда завтра. Скучно; работать хочется, а здесь нельзя. Отправлюсь опять к вам в деревню;
я же там все свои препараты оставил. У вас, по крайней мере, запереться можно. А то здесь отец
мне твердит: «Мой кабинет к твоим услугам — никто тебе мешать не будет»; а сам от
меня ни на шаг. Да и совестно как-то от него запираться. Ну и мать тоже.
Я слышу, как она вздыхает
за стеной, а выйдешь к ней — и сказать ей нечего.
—
Я знаю, что глупость, — ответил Аркадий. — Да что
за беда? Разве нам в первый раз?
— А если б он
меня побеждать стал, — спросил он, — вы бы
за меня заступились?
— То
я имею честь предложить вам следующее: драться завтра рано, положим, в шесть часов,
за рощей, на пистолетах; барьер в десяти шагах…
— Все это вздор…
Я не нуждаюсь ни в чьей помощи, — промолвил с расстановкой Павел Петрович, — и… надо… опять… — Он хотел было дернуть себя
за ус, но рука его ослабела, глаза закатились, и он лишился чувств.
— Вот новость! Обморок! С чего бы! — невольно воскликнул Базаров, опуская Павла Петровича на траву. — Посмотрим, что
за штука? — Он вынул платок, отер кровь, пощупал вокруг раны… — Кость цела, — бормотал он сквозь зубы, — пуля прошла неглубоко насквозь, один мускул, vastus externus, задет. Хоть пляши через три недели!.. А обморок! Ох, уж эти
мне нервные люди! Вишь, кожа-то какая тонкая.
— Не нужно… это был минутный vertige… [Головокружение (фр.).] Помогите
мне сесть… вот так… Эту царапину стоит только чем-нибудь прихватить, и
я дойду домой пешком, а не то можно дрожки
за мной прислать. Дуэль, если вам угодно, не возобновляется. Вы поступили благородно… сегодня, сегодня — заметьте.
— Ах, как
я люблю это пустое существо! — простонал Павел Петрович, тоскливо закидывая руки
за голову. —
Я не потерплю, чтобы какой-нибудь наглец посмел коснуться… — лепетал он несколько мгновений спустя.
—
Я вас понимаю и одобряю вас вполне. Мой бедный брат, конечно, виноват:
за то он и наказан. Он
мне сам сказал, что поставил вас в невозможность иначе действовать.
Я верю, что вам нельзя было избегнуть этого поединка, который… который до некоторой степени объясняется одним лишь постоянным антагонизмом ваших взаимных воззрений. (Николай Петрович путался в своих словах.) Мой брат — человек прежнего закала, вспыльчивый и упрямый… Слава богу, что еще так кончилось.
Я принял все нужные меры к избежанию огласки…
— Господи боже мой, Павел Петрович,
за что вы
меня мучите? Что
я вам сделала? Как это можно такое говорить?..
— Ты напрасно поспешил перейти на диван. Ты куда? — прибавил Николай Петрович, оборачиваясь к Фенечке; но та уже захлопнула
за собою дверь. —
Я было принес показать тебе моего богатыря; он соскучился по своем дяде. Зачем это она унесла его? Однако что с тобой? Произошло у вас тут что-нибудь, что ли?
«
За что он
меня так благодарит? — подумал Павел Петрович, оставшись один. — Как будто это не от него зависело! А
я, как только он женится, уеду куда-нибудь подальше, в Дрезден или во Флоренцию, и буду там жить, пока околею».
— Довольно и так, — повторил
за Катей Аркадий. — Да, да, — продолжал он, — вы недаром одной крови с Анной Сергеевной; вы так же самостоятельны, как она; но вы более скрытны. Вы,
я уверен, ни
за что первая не выскажете своего чувства, как бы оно ни было сильно и свято…
Видишь ли, человеку иногда полезно взять себя
за хохол да выдернуть себя вон, как редьку из гряды; это
я совершил на днях…
— А
я, — промолвила Анна Сергеевна, — сперва хандрила, бог знает отчего, даже
за границу собиралась, вообразите!.. Потом это прошло; ваш приятель, Аркадий Николаич, приехал, и
я опять попала в свою колею, в свою настоящую роль.
— Вы думаете? — промолвила она. — Что ж?
я не вижу препятствий…
Я рада
за Катю… и
за Аркадия Николаича. Разумеется,
я подожду ответа отца.
Я его самого к нему пошлю. Но вот и выходит, что
я была права вчера, когда
я говорила вам, что мы оба уже старые люди… Как это
я ничего не видала? Это
меня удивляет!
— Спасибо
за предложение, Анна Сергеевна, и
за лестное мнение о моих разговорных талантах. Но
я нахожу, что
я уж и так слишком долго вращался в чуждой для
меня сфере. Летучие рыбы некоторое время могут подержаться на воздухе, но вскоре должны шлепнуться в воду; позвольте же и
мне плюхнуть в мою стихию.
«Да, да, — говорил он какой-нибудь бабе в мужском армяке и рогатой кичке, вручая ей стклянку гулярдовой воды или банку беленной мази, — ты, голубушка, должна ежеминутно бога благодарить
за то, что сын мой у
меня гостит: по самой научной и новейшей методе тебя лечат теперь, понимаешь ли ты это?
— Вы посмотрите, что
за корни! Этакая сила у Евгения! Краснорядец так на воздух и поднялся…
Мне кажется, дуб, и тот бы вылетел вон!..
— Тем лучше; ты
мне сказал, ты послал
за доктором… Этим ты себя потешил… потешь и
меня: пошли ты нарочного…
— Здесь, здесь, пожалуйте
за мной, вертестер герр коллега [Уважаемый коллега (нем.).], — прибавил он по старой памяти.
— Великодушная! — шепнул он. — Ох, как близко, и какая молодая, свежая, чистая… в этой гадкой комнате!.. Ну, прощайте! Живите долго, это лучше всего, и пользуйтесь, пока время. Вы посмотрите, что
за безобразное зрелище: червяк полураздавленный, а еще топорщится. И ведь тоже думал: обломаю дел много, не умру, куда! задача есть, ведь
я гигант! А теперь вся задача гиганта — как бы умереть прилично, хотя никому до этого дела нет… Все равно: вилять хвостом не стану.
Неточные совпадения
Анна Андреевна. Что тут пишет он
мне в записке? (Читает.)«Спешу тебя уведомить, душенька, что состояние мое было весьма печальное, но, уповая на милосердие божие,
за два соленые огурца особенно и полпорции икры рубль двадцать пять копеек…» (Останавливается.)
Я ничего не понимаю: к чему же тут соленые огурцы и икра?
Хлестаков (защищая рукою кушанье).Ну, ну, ну… оставь, дурак! Ты привык там обращаться с другими:
я, брат, не такого рода! со
мной не советую… (Ест.)Боже мой, какой суп! (Продолжает есть.)
Я думаю, еще ни один человек в мире не едал такого супу: какие-то перья плавают вместо масла. (Режет курицу.)Ай, ай, ай, какая курица! Дай жаркое! Там супу немного осталось, Осип, возьми себе. (Режет жаркое.)Что это
за жаркое? Это не жаркое.
Хлестаков. Право, не знаю. Ведь мой отец упрям и глуп, старый хрен, как бревно.
Я ему прямо скажу: как хотите,
я не могу жить без Петербурга.
За что ж, в самом деле,
я должен погубить жизнь с мужиками? Теперь не те потребности; душа моя жаждет просвещения.
Анна Андреевна. После? Вот новости — после!
Я не хочу после…
Мне только одно слово: что он, полковник? А? (С пренебрежением.)Уехал!
Я тебе вспомню это! А все эта: «Маменька, маменька, погодите, зашпилю сзади косынку;
я сейчас». Вот тебе и сейчас! Вот тебе ничего и не узнали! А все проклятое кокетство; услышала, что почтмейстер здесь, и давай пред зеркалом жеманиться: и с той стороны, и с этой стороны подойдет. Воображает, что он
за ней волочится, а он просто тебе делает гримасу, когда ты отвернешься.
Анна Андреевна. Ну что ты? к чему? зачем? Что
за ветреность такая! Вдруг вбежала, как угорелая кошка. Ну что ты нашла такого удивительного? Ну что тебе вздумалось? Право, как дитя какое-нибудь трехлетнее. Не похоже, не похоже, совершенно не похоже на то, чтобы ей было восемнадцать лет.
Я не знаю, когда ты будешь благоразумнее, когда ты будешь вести себя, как прилично благовоспитанной девице; когда ты будешь знать, что такое хорошие правила и солидность в поступках.