Неточные совпадения
Павел Петрович вынул из кармана панталон свою красивую руку с длинными розовыми
ногтями, руку, казавшуюся еще красивей от снежной белизны рукавчика, застегнутого одиноким крупным опалом, и подал ее племяннику. Совершив предварительно европейское «shake hands», [Рукопожатие (англ.).] он три раза, по-русски, поцеловался с ним, то
есть три раза прикоснулся своими душистыми усами до его щек, и проговорил...
Дело дошло наконец до того, что Евдоксия, вся красная от выпитого вина и стуча плоскими
ногтями по клавишам расстроенного фортепьяно, принялась
петь сиплым голосом сперва цыганские песни, потом романс Сеймур-Шиффа «Дремлет сонная Гранада», а Ситников повязал голову шарфом и представлял замиравшего любовника при словах...
Второе условие comme il faut
были ногти — длинные, отчищенные и чистые; третье было уменье кланяться, танцевать и разговаривать; четвертое, и очень важное, было равнодушие ко всему и постоянное выражение некоторой изящной, презрительной скуки.
Неточные совпадения
Быть можно дельным человеком // И думать о красе
ногтей: // К чему бесплодно спорить с веком? // Обычай деспот меж людей. // Второй Чадаев, мой Евгений, // Боясь ревнивых осуждений, // В своей одежде
был педант // И то, что мы назвали франт. // Он три часа по крайней мере // Пред зеркалами проводил // И из уборной выходил // Подобный ветреной Венере, // Когда, надев мужской наряд, // Богиня едет в маскарад.
Он налил стаканчик,
выпил и задумался. Действительно, на его платье и даже в волосах кое-где виднелись прилипшие былинки сена. Очень вероятно
было, что он пять дней не раздевался и не умывался. Особенно руки
были грязные, жирные, красные, с черными
ногтями.
Белье носит тонкое, меняет его каждый день, моется душистым мылом,
ногти чистит — весь он так хорош, так чист, может ничего не делать и не делает, ему делают все другие: у него
есть Захар и еще триста Захаров…
Она бросалась стричь Андрюше
ногти, завивать кудри, шить изящные воротнички и манишки; заказывала в городе курточки; учила его прислушиваться к задумчивым звукам Герца,
пела ему о цветах, о поэзии жизни, шептала о блестящем призвании то воина, то писателя, мечтала с ним о высокой роли, какая выпадает иным на долю…
Так совершил свое учебное поприще Обломов. То число, в которое он выслушал последнюю лекцию, и
было геркулесовыми столпами его учености. Начальник заведения подписью своею на аттестате, как прежде учитель
ногтем на книге, провел черту, за которую герой наш не считал уже нужным простирать свои ученые стремления.