Неточные совпадения
— А вот на что, — отвечал ему Базаров, который владел особенным уменьем возбуждать к себе доверие в людях низших, хотя он никогда
не потакал им и обходился с ними небрежно, — я лягушку распластаю да посмотрю, что у нее там внутри делается; а так как мы с тобой те же лягушки, только что на ногах
ходим, я и буду знать, что и у нас внутри делается.
Он встал из-за стола и долго
ходил по комнатам клуба, останавливаясь, как вкопанный, близ карточных игроков, но
не вернулся домой раньше обыкновенного.
Но у Николая оставалось чувство правильно проведенной жизни, сын вырастал на его глазах; Павел, напротив, одинокий холостяк, вступал в то смутное, сумеречное время, время сожалений, похожих на надежды, надежд, похожих на сожаления, когда молодость
прошла, а старость еще
не настала.
Фенечкин глаз скоро выздоровел, но впечатление, произведенное ею на Николая Петровича,
прошло не скоро.
В тот же день и Базаров познакомился с Фенечкой. Он вместе с Аркадием
ходил по саду и толковал ему, почему иные деревца, особенно дубки,
не принялись.
Схватка произошла в тот же день за вечерним чаем. Павел Петрович
сошел в гостиную уже готовый к бою, раздраженный и решительный. Он ждал только предлога, чтобы накинуться на врага; но предлог долго
не представлялся. Базаров вообще говорил мало в присутствии «старичков Кирсановых» (так он называл обоих братьев), а в тот вечер он чувствовал себя
не в духе и молча выпивал чашку за чашкой. Павел Петрович весь горел нетерпением; его желания сбылись наконец.
Он приподнялся и хотел возвратиться домой; но размягченное сердце
не могло успокоиться в его груди, и он стал медленно
ходить по саду, то задумчиво глядя себе под ноги, то поднимая глаза к небу, где уже роились и перемигивались звезды.
Он
ходил много, почти до усталости, а тревога в нем, какая-то ищущая, неопределенная, печальная тревога, все
не унималась.
Николай Петрович продолжал
ходить и
не мог решиться войти в дом, в это мирное и уютное гнездо, которое так приветно глядело на него всеми своими освещенными окнами; он
не в силах был расстаться с темнотой, с садом, с ощущением свежего воздуха на лице и с этою грустию, с этою тревогой…
— Это напрасно. Здесь есть хорошенькие, да и молодому человеку стыдно
не танцевать. Опять-таки я это говорю
не в силу старинных понятий; я вовсе
не полагаю, что ум должен находиться в ногах, но байронизм [Байрон Джордж Ноэль Гордон (1788–1824) — великий английский поэт; обличал английское великосветское общество; был в России более популярен, чем в Англии. Байронизм — здесь: подражание Байрону и его романтическим героям.] смешон, il a fait son temps. [
Прошло его время (фр.).]
— Поверите ли, — продолжал он, — что, когда при мне Евгений Васильевич в первый раз сказал, что
не должно признавать авторитетов, я почувствовал такой восторг… словно прозрел! «Вот, — подумал я, — наконец нашел я человека!» Кстати, Евгений Васильевич, вам непременно надобно
сходить к одной здешней даме, которая совершенно в состоянии понять вас и для которой ваше посещение будет настоящим праздником; вы, я думаю, слыхали о ней?
Время (дело известное) летит иногда птицей, иногда ползет червяком; но человеку бывает особенно хорошо тогда, когда он даже
не замечает — скоро ли, тихо ли оно
проходит.
Тогда он отправлялся в лес и
ходил по нем большими шагами, ломая попадавшиеся ветки и браня вполголоса и ее и себя; или запирался на сеновал, в сарай, и, упрямо закрывая глаза, заставлял себя спать, что ему, разумеется,
не всегда удавалось.
— Перестаньте! Возможно ли, чтобы вы удовольствовались такою скромною деятельностью, и
не сами ли вы всегда утверждаете, что для вас медицина
не существует. Вы — с вашим самолюбием — уездный лекарь! Вы мне отвечаете так, чтобы отделаться от меня, потому что вы
не имеете никакого доверия ко мне. А знаете ли, Евгений Васильич, что я умела бы понять вас: я сама была бедна и самолюбива, как вы; я
прошла, может быть, через такие же испытания, как и вы.
Она до обеда
не показывалась и все
ходила взад и вперед по своей комнате, заложив руки назад, изредка останавливаясь то перед окном, то перед зеркалом, и медленно проводила платком по шее, на которой ей все чудилось горячее пятно.
Он только что
сошел к завтраку в новом щегольском, на этот раз
не славянофильском, наряде; накануне он удивил приставленного к нему человека множеством навезенного им белья, и вдруг его товарищи его покидают!
— Как тебе
не стыдно, Евгений… Что было, то
прошло. Ну да, я готов вот перед ними признаться, имел я эту страсть в молодости — точно; да и поплатился же я за нее! Однако, как жарко. Позвольте подсесть к вам. Ведь я
не мешаю?
Он промучился до утра, но
не прибег к искусству Базарова и, увидевшись с ним на следующий день, на его вопрос: «Зачем он
не послал за ним?» — отвечал, весь еще бледный, но уже тщательно расчесанный и выбритый: «Ведь вы, помнится, сами говорили, что
не верите в медицину?» Так
проходили дни.
Раздался топот конских ног по дороге… Мужик показался из-за деревьев. Он гнал двух спутанных лошадей перед собою и,
проходя мимо Базарова, посмотрел на него как-то странно,
не ломая шапки, что, видимо, смутило Петра, как недоброе предзнаменование. «Вот этот тоже рано встал, — подумал Базаров, — да, по крайней мере, за делом, а мы?»
Глаза высохли у Фенечки, и страх ее
прошел, до того велико было ее изумление. Но что сталось с ней, когда Павел Петрович, сам Павел Петрович прижал ее руку к своим губам и так и приник к ней,
не целуя ее и только изредка судорожно вздыхая…
— Разве вы уезжаете? Отчего же вам теперь
не остаться? Останьтесь… с вами говорить весело… точно по краю пропасти
ходишь. Сперва робеешь, а потом откуда смелость возьмется. Останьтесь.