Да вспомните, наконец, господа сильные, что вас всего четыре человека с половиною, а тех — миллионы, которые
не позволят вам попирать ногами свои священнейшие верования, которые раздавят вас!
Час спустя Павел Петрович уже лежал в постели с искусно забинтованною ногой. Весь дом переполошился; Фенечке сделалось дурно. Николай Петрович втихомолку ломал себе руки, а Павел Петрович смеялся, шутил, особенно с Базаровым; надел тонкую батистовую рубашку, щегольскую утреннюю курточку и феску,
не позволил опускать шторы окон и забавно жаловался на необходимость воздержаться от пищи.
Неточные совпадения
— Напрасно ж она стыдится. Во-первых, тебе известен мой образ мыслей (Аркадию очень было приятно произнести эти слова), а во-вторых — захочу ли я хоть на волос стеснять твою жизнь, твои привычки? Притом, я уверен, ты
не мог сделать дурной выбор; если ты
позволил ей жить с тобой под одною кровлей, стало быть она это заслуживает: во всяком случае, сын отцу
не судья, и в особенности я, и в особенности такому отцу, который, как ты, никогда и ни в чем
не стеснял моей свободы.
— Я был еще глуп и суетлив тогда, — отвечал Павел Петрович, — с тех пор я угомонился, если
не поумнел. Теперь, напротив, если ты
позволишь, я готов навсегда у тебя поселиться.
—
Позвольте, Павел Петрович, — промолвил Базаров, — вы вот уважаете себя и сидите сложа руки; какая ж от этого польза для bien public? Вы бы
не уважали себя и то же бы делали.
—
Не беспокойся, — промолвил он. — Я
не позабудусь именно вследствие того чувства достоинства, над которым так жестоко трунит господин… господин доктор.
Позвольте, — продолжал он, обращаясь снова к Базарову, — вы, может быть, думаете, что ваше учение новость? Напрасно вы это воображаете. Материализм, который вы проповедуете, был уже
не раз в ходу и всегда оказывался несостоятельным…
— Меня эти сплетни даже
не смешат, Евгений Васильевич, и я слишком горда, чтобы
позволить им меня беспокоить. Я несчастлива оттого… что нет во мне желания, охоты жить. Вы недоверчиво на меня смотрите, вы думаете: это говорит «аристократка», которая вся в кружевах и сидит на бархатном кресле. Я и
не скрываюсь: я люблю то, что вы называете комфортом, и в то же время я мало желаю жить. Примирите это противоречие как знаете. Впрочем, это все в ваших глазах романтизм.
— А коли ты
не совсем меня понимаешь, так я тебе доложу следующее: по-моему — лучше камни бить на мостовой, чем
позволить женщине завладеть хотя бы кончиком пальца.
— Так-с. И
позвольте вас еще спросить, — но
не присесть ли нам? —
позвольте вас спросить, как отцу, со всею откровенностью: какого вы мнения о моем Евгении?
— Как тебе
не стыдно, Евгений… Что было, то прошло. Ну да, я готов вот перед ними признаться, имел я эту страсть в молодости — точно; да и поплатился же я за нее! Однако, как жарко.
Позвольте подсесть к вам. Ведь я
не мешаю?
Он
не стеснял молодого естествоиспытателя: садился где-нибудь в уголок комнаты и глядел внимательно, изредка
позволяя себе осторожный вопрос.
— А вот извольте выслушать. В начале вашего пребывания в доме моего брата, когда я еще
не отказывал себе в удовольствии беседовать с вами, мне случалось слышать ваши суждения о многих предметах; но, сколько мне помнится, ни между нами, ни в моем присутствии речь никогда
не заходила о поединках, о дуэли вообще.
Позвольте узнать, какое ваше мнение об этом предмете?
— Он с Катей совсем как брат, — промолвила Анна Сергеевна, — и это мне в нем нравится, хотя, может быть, мне бы и
не следовало
позволять такую близость между ними.
— Это все вздор и клевета! — вспыхнул Лебезятников, который постоянно трусил напоминания об этой истории, — и совсем это не так было! Это было другое… Вы не так слышали; сплетня! Я просто тогда защищался. Она сама первая бросилась на меня с когтями… Она мне весь бакенбард выщипала… Всякому человеку позволительно, надеюсь, защищать свою личность. К тому же я никому
не позволю с собой насилия… По принципу. Потому это уж почти деспотизм. Что ж мне было: так и стоять перед ней? Я ее только отпихнул.
Неточные совпадения
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? //
Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года //
Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
Опершись на плотину, Ленский // Давно нетерпеливо ждал; // Меж тем, механик деревенский, // Зарецкий жернов осуждал. // Идет Онегин с извиненьем. // «Но где же, — молвил с изумленьем // Зарецкий, — где ваш секундант?» // В дуэлях классик и педант, // Любил методу он из чувства, // И человека растянуть // Он
позволял —
не как-нибудь, // Но в строгих правилах искусства, // По всем преданьям старины // (Что похвалить мы в нем должны).
Когда приходил к нему мужик и, почесавши рукою затылок, говорил: «Барин,
позволь отлучиться на работу, пóдать заработать», — «Ступай», — говорил он, куря трубку, и ему даже в голову
не приходило, что мужик шел пьянствовать.
— Но
позвольте, — сказал наконец Чичиков, изумленный таким обильным наводнением речей, которым, казалось, и конца
не было, — зачем вы исчисляете все их качества, ведь в них толку теперь нет никакого, ведь это всё народ мертвый. Мертвым телом хоть забор подпирай, говорит пословица.
— Так как моя бричка, — сказал Чичиков, —
не пришла еще в надлежащее состояние, то
позвольте мне взять у вас коляску. Я бы завтра же, эдак около десяти часов, к нему съездил.