Неточные совпадения
— Что, Петр, не видать еще? — спрашивал 20 мая 1859
года, выходя без шапки на низкое крылечко постоялого двора на *** шоссе, барин
лет сорока с небольшим,
в запыленном пальто и клетчатых панталонах, у своего слуги, молодого и щекастого малого с беловатым пухом на подбородке и маленькими тусклыми глазенками.
Отец его, боевой генерал 1812
года, полуграмотный, грубый, но не злой русский человек, всю жизнь свою тянул лямку, командовал сперва бригадой, потом дивизией и постоянно жил
в провинции, где
в силу своего чина играл довольно значительную роль.
Он повез его
в Петербург, как только ему минул восемнадцатый
год, и поместил его
в университет.
В 1835
году Николай Петрович вышел из университета кандидатом, [Кандидат — лицо, сдавшее специальный «кандидатский экзамен» и защитившее специальную письменную работу по окончании университета, первая ученая степень, установленная
в 1804 г.] и
в том же
году генерал Кирсанов, уволенный
в отставку за неудачный смотр, приехал
в Петербург с женою на житье.
Первый английский клуб
в России возник
в 1700
году.] но внезапно умер от удара.
В 47-м
году жена Кирсанова скончалась.
Он едва вынес этот удар, поседел
в несколько недель; собрался было за границу, чтобы хотя немного рассеяться… но тут настал 48-й
год.
В 55-м
году он повез сына
в университет; прожил с ним три зимы
в Петербурге, почти никуда не выходя и стараясь заводить знакомства с молодыми товарищами Аркадия.
На последнюю зиму он приехать не мог, — и вот мы видим его
в мае месяце 1859
года, уже совсем седого, пухленького и немного сгорбленного: он ждет сына, получившего, как некогда он сам, звание кандидата.
— Главный предмет его — естественные науки. Да он все знает. Он
в будущем
году хочет держать на доктора.
— Хлопоты у меня большие с мужиками
в нынешнем
году, — продолжал Николай Петрович, обращаясь к сыну. — Не платят оброка. [Оброк — более прогрессивная по сравнению с барщиной денежная форма эксплуатации крестьян. Крестьянин заранее «обрекался» дать помещику определенную сумму денег, и тот отпускал его из имения на заработки.] Что ты будешь делать?
— Строгий моралист найдет мою откровенность неуместною, но, во-первых, это скрыть нельзя, а во-вторых, тебе известно, у меня всегда были особенные принципы насчет отношений отца к сыну. Впрочем, ты, конечно, будешь вправе осудить меня.
В мои
лета… Словом, эта… эта девушка, про которую ты, вероятно, уже слышал…
— Да, наш. Только я его продал.
В нынешнем
году его сводить будут.
Толпа дворовых не высыпала на крыльцо встречать господ; показалась всего одна девочка
лет двенадцати, а вслед за ней вышел из дому молодой парень, очень похожий на Петра, одетый
в серую ливрейную куртку [Ливрейная куртка — короткая ливрея, повседневная одежда молодого слуги.] с белыми гербовыми пуговицами, слуга Павла Петровича Кирсанова.
Вошел человек
лет шестидесяти, беловолосый, худой и смуглый,
в коричневом фраке с медными пуговицами и
в розовом платочке на шее. Он осклабился, подошел к ручке к Аркадию и, поклонившись гостю, отступил к двери и положил руки за спину.
Он держал
в руках последний нумер Galignani, [«Galignani» — «Galignani s Messenger» — «Вестник Галиньяни» — ежедневная газета, издававшаяся
в Париже на английском языке с 1814
года.
— Я их боюсь, лягушек-то, — заметил Васька, мальчик
лет семи, с белою, как лен, головою,
в сером казакине с стоячим воротником и босой.
— Он нигилист. [Нигилист — отрицатель (от латин. nihil — ничего); нигилизм — система взглядов, имевшая распространение
в середине XIX века.
В 60-е
годы XIX столетия противники революционной демократии называли нигилистами вообще всех революционно настроенных.]
Он вышел
в отставку, несмотря на просьбы приятелей, на увещания начальников, и отправился вслед за княгиней;
года четыре провел он
в чужих краях, то гоняясь за нею, то с намерением теряя ее из виду; он стыдился самого себя, он негодовал на свое малодушие… но ничто не помогало.
Это случилось
в начале 48-го
года,
в то самое время, когда Николай Петрович, лишившись жены, приезжал
в Петербург.
В 48-м
году это различие уменьшилось: Николай Петрович потерял жену, Павел Петрович потерял свои воспоминания; после смерти княгини он старался не думать о ней.
И те и другие считали его гордецом; и те и другие его уважали за его отличные, аристократические манеры, за слухи о его победах; за то, что он прекрасно одевался и всегда останавливался
в лучшем номере лучшей гостиницы; за то, что он вообще хорошо обедал, а однажды даже пообедал с Веллингтоном [Веллингтон Артур Уэлсли (1769–1852) — английский полководец и государственный деятель;
в 1815
году при содействии прусской армии одержал победу над Наполеоном при Ватерлоо.] у Людовика-Филиппа; [Людовик-Филипп, Луи-Филипп — французский король (1830–1848); февральская революция 1848
года заставила Людовика-Филиппа отречься от престола и бежать
в Англию, где он и умер.] за то, что он всюду возил с собою настоящий серебряный несессер и походную ванну; за то, что от него пахло какими-то необыкновенными, удивительно «благородными» духами; за то, что он мастерски играл
в вист и всегда проигрывал; наконец, его уважали также за его безукоризненную честность.
В простенке, над небольшим комодом, висели довольно плохие фотографические портреты Николая Петровича
в разных положениях, сделанные заезжим художником; тут же висела фотография самой Фенечки, совершенно не удавшаяся: какое-то безглазое лицо напряженно улыбалось
в темной рамочке, — больше ничего нельзя было разобрать; а над Фенечкой — Ермолов, [Ермолов Алексей Петрович (1772–1861) — генерал, соратник А.
В. Суворова и М. И. Кутузова, герой Отечественной войны 1812
года.
— Речь идет об историческом четырехтомном романе «Стрельцы» К. П. Масальского (1802–1861), вышедшем
в свет
в 1832
году.
Однажды,
года три тому назад, ему пришлось ночевать на постоялом дворе
в отдаленном уездном городе.
О Фенечке, которой тогда минул уже семнадцатый
год, никто не говорил, и редкий ее видел: она жила тихонько, скромненько, и только по воскресеньям Николай Петрович замечал
в приходской церкви, где-нибудь
в сторонке, тонкий профиль ее беленького лица.
— Помилуй!
в сорок четыре
года человек, pater familias, [Отец семейства (лат.).]
в…м уезде — играет на виолончели!
И Николай Петрович вынул из заднего кармана сюртука пресловутую брошюру Бюхнера, [Бюхнер Людвиг (1824–1899) — немецкий естествоиспытатель и философ, основоположник вульгарного материализма. Его книга «Материя и сила»
в русском переводе появилась
в 1860
году.] девятого издания.
Представилась ему опять покойница жена, но не такою, какою он ее знал
в течение многих
лет, не домовитою, доброю хозяйкою, а молодою девушкой с тонким станом, невинно-пытливым взглядом и туго закрученною косой над детскою шейкой.
Он,
в течение первого
года своего управления, успел перессориться не только с губернским предводителем, [Губернский предводитель — предводитель дворянства, выборный из дворян, глава дворянства всей губернии.] отставным гвардии штабс-ротмистром, конным заводчиком и хлебосолом, но и с собственными чиновниками.
Он был тоже из «молодых», то есть ему недавно минуло сорок
лет, но он уже метил
в государственные люди и на каждой стороне груди носил по звезде.
Ее сочинения (изданные
в 1860
году) оживленно обсуждались
в дворянских кругах русского общества.] жившей тогда
в Петербурге, прочитывали поутру страницу из Кондильяка; [Кондильяк Этьен де Бонно (1715–1780) — французский философ-идеалист.
Небольшой дворянский домик на московский манер,
в котором проживала Авдотья Никитишна (или Евдоксия) Кукшина, находился
в одной из нововыгоревших улиц города ***; известно, что наши губернские города горят через каждые пять
лет. У дверей, над криво прибитою визитною карточкой, виднелась ручка колокольчика, и
в передней встретила пришедших какая-то не то служанка, не то компаньонка
в чепце — явные признаки прогрессивных стремлений хозяйки. Ситников спросил, дома ли Авдотья Никитишна?
— Все такие мелкие интересы, вот что ужасно! Прежде я по зимам жила
в Москве… но теперь там обитает мой благоверный, мсьё Кукшин. Да и Москва теперь… уж я не знаю — тоже уж не то. Я думаю съездить за границу; я
в прошлом
году уже совсем было собралась.
—
В Париж и
в Гейдельберг. [Гейдельберг — город на юго-западе Германии, где находился старейший германский университет (основан
в 1386
году).]
Одинцова была немного старше Аркадия, ей пошел двадцать девятый
год, но
в ее присутствии он чувствовал себя школьником, студентиком, точно разница
лет между ними была гораздо значительнее.
Анна Сергеевна Одинцова родилась от Сергея Николаевича Локтева, известного красавца, афериста и игрока, который, продержавшись и прошумев
лет пятнадцать
в Петербурге и
в Москве, кончил тем, что проигрался
в прах и принужден был поселиться
в деревне, где, впрочем, скоро умер, оставив крошечное состояние двум своим дочерям, Анне — двадцати и Катерине — двенадцати
лет.
Ее случайно увидел некто Одинцов, очень богатый человек
лет сорока шести, чудак, ипохондрик, [Ипохондрия — психическое заболевание, выражающееся
в мнительности и стремлении преувеличить свои болезненные ощущения; мрачность.] пухлый, тяжелый и кислый, впрочем не глупый и не злой; влюбился
в нее и предложил ей руку.
Анна Сергеевна около
года после его смерти не выезжала из деревни; потом отправилась вместе с сестрой за границу, но побывала только
в Германии; соскучилась и вернулась на жительство
в свое любезное Никольское, отстоявшее верст сорок от города ***.
Под давлением реакционного дворянства
в 1812
году отстранен от государственной службы и выслан из столицы.
Красивая борзая собака с голубым ошейником вбежала
в гостиную, стуча ногтями по полу, а вслед за нею вошла девушка
лет восемнадцати, черноволосая и смуглая, с несколько круглым, но приятным лицом, с небольшими темными глазами. Она держала
в руках корзину, наполненную цветами.
Катя неохотно приблизилась к фортепьяно; и Аркадий, хотя точно любил музыку, неохотно пошел за ней: ему казалось, что Одинцова его отсылает, а у него на сердце, как у всякого молодого человека
в его
годы, уже накипало какое-то смутное и томительное ощущение, похожее на предчувствие любви. Катя подняла крышку фортепьяно и, не глядя на Аркадия, промолвила вполголоса...
Тоггенбурга [Тоггенбург — романтический герой баллады Ф. Шиллера «Рыцарь Тоггенбург», долгие
годы просидевший у монастыря, где находилась его возлюбленная,
в ожидании, чтоб «у милой стукнуло окно».] со всеми миннезингерами и трубадурами.
— A вот и дождались, сударыня, — подхватил Василий Иванович. — Танюшка, — обратился он к босоногой девочке
лет тринадцати,
в ярко-красном ситцевом платье, пугливо выглядывавшей из-за двери, — принеси барыне стакан воды — на подносе, слышишь?.. а вас, господа, — прибавил он с какою-то старомодною игривостью, — позвольте попросить
в кабинет к отставному ветерану.
— Сию минуту, Василий Иваныч, стол накрыт будет, сама
в кухню сбегаю и самовар поставить велю, все будет, все. Ведь три
года его не видала, не кормила, не поила, легко ли?
— Да; вот я вижу у тебя — «Друг здравия» [«Друг здравия» — врачебная газета, издававшаяся
в Петербурге с 1833 по 1869
год.] на тысяча восемьсот пятьдесят пятый
год, — заметил Базаров.
— Василий Иванович намекает на декабристов-южан, привлеченных к суду Николаем I
в связи с восстанием 14 декабря 1825
года.]
Василий Иванович проводил Аркадия
в его комнату и пожелал ему «такого благодатного отдохновения, какое и я вкушал
в наши счастливые
лета».
Арина Власьевна была настоящая русская дворяночка прежнего времени; ей бы следовало жить
лет за двести,
в старомосковские времена.
— Я думаю: хорошо моим родителям жить на свете! Отец
в шестьдесят
лет хлопочет, толкует о «паллиативных» средствах, лечит людей, великодушничает с крестьянами — кутит, одним словом; и матери моей хорошо: день ее до того напичкан всякими занятиями, ахами да охами, что ей и опомниться некогда; а я…
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б
в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к
летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Познал я глас иных желаний, // Познал я новую печаль; // Для первых нет мне упований, // А старой мне печали жаль. // Мечты, мечты! где ваша сладость? // Где, вечная к ней рифма, младость? // Ужель и вправду наконец // Увял, увял ее венец? // Ужель и впрямь и
в самом деле // Без элегических затей // Весна моих промчалась дней // (Что я шутя твердил доселе)? // И ей ужель возврата нет? // Ужель мне скоро тридцать
лет?
Но, шумом бала утомленный, // И утро
в полночь обратя, // Спокойно спит
в тени блаженной // Забав и роскоши дитя. // Проснется зá полдень, и снова // До утра жизнь его готова, // Однообразна и пестра, // И завтра то же, что вчера. // Но был ли счастлив мой Евгений, // Свободный,
в цвете лучших
лет, // Среди блистательных побед, // Среди вседневных наслаждений? // Вотще ли был он средь пиров // Неосторожен и здоров?
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А я, быть может, я гробницы // Сойду
в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная
Лета, // Забудет мир меня; но ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
Он
в том покое поселился, // Где деревенский старожил //
Лет сорок с ключницей бранился, //
В окно смотрел и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; //
В одном нашел тетрадь расхода, //
В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого
года: // Старик, имея много дел, //
В иные книги не глядел.