Неточные совпадения
— Может
быть, мы никогда больше не увидимся, — сказал он мне, — перед разлукой я хотел с
вами объясниться.
Вы могли заметить, что я мало уважаю постороннее мнение; но я
вас люблю и чувствую: мне
было бы тягостно оставить в вашем уме несправедливое впечатление.
—
Вам было странно, — продолжал он, — что я не требовал удовлетворения от этого пьяного сумасброда Р***.
Вы согласитесь, что, имея право выбрать оружие, жизнь его
была в моих руках, а моя почти безопасна: я мог бы приписать умеренность одному моему великодушию, но не хочу лгать. Если б я мог наказать Р***, не подвергая вовсе моей жизни, то я б ни за что не простил его.
—
Вы знаете, — продолжал Сильвио, — что я служил в *** гусарском полку. Характер мой
вам известен: я привык первенствовать, но смолоду это
было во мне страстию. В наше время буйство
было в моде: я
был первым буяном по армии. Мы хвастались пьянством: я перепил славного Бурцова, воспетого Денисом Давыдовым. Дуэли в нашем полку случались поминутно: я на всех бывал или свидетелем, или действующим лицом. Товарищи меня обожали, а полковые командиры, поминутно сменяемые, смотрели на меня, как на необходимое зло.
Однажды случилось мне целый месяц не брать пистолета: мои
были в починке; что же бы
вы думали, ваше сиятельство?
Будете ли
вы стрелять или нет?» — «Не
буду, — отвечал Сильвио, — я доволен: я видел твое смятение, твою робость; я заставил тебя выстрелить по мне, с меня довольно.
Старушка сидела однажды одна в гостиной, раскладывая гранпасьянс, как Бурмин вошел в комнату и тотчас осведомился о Марье Гавриловне. «Она в саду, — отвечала старушка, — подите к ней, а я
вас буду здесь ожидать». Бурмин пошел, а старушка перекрестилась и подумала: авось дело сегодня же кончится!
«Теперь уже поздно противиться судьбе моей; воспоминание об
вас, ваш милый, несравненный образ отныне
будет мучением и отрадою жизни моей; но мне еще остается исполнить тяжелую обязанность, открыть
вам ужасную тайну и положить между нами непреодолимую преграду…» — «Она всегда существовала, — прервала с живостию Марья Гавриловна, — я никогда не могла
быть вашею женою…» — «Знаю, — отвечал он ей тихо, — знаю, что некогда
вы любили, но смерть и три года сетований…
Да, я знаю, я чувствую, что
вы были бы моею, но — я несчастнейшее создание… я женат!»
— Да как же
вы нетерпеливы! Ну вот вышли мы из-за стола… а сидели мы часа три, и обед
был славный; пирожное блан-манже синее, красное и полосатое… Вот вышли мы из-за стола и пошли в сад играть в горелки, а молодой барин тут и явился.
«Если
вы хотите, чтобы мы
были вперед приятелями, — сказала она с важностию, — то не извольте забываться».
«Папа, — отвечала Лиза, — я приму их, если это
вам угодно, только с уговором: как бы я перед ними ни явилась, что б я ни сделала,
вы бранить меня не
будете и не дадите никакого знака удивления или неудовольствия».
Приятно дерзкой эпиграммой // Взбесить оплошного врага; // Приятно зреть, как он, упрямо // Склонив бодливые рога, // Невольно в зеркало глядится // И узнавать себя стыдится; // Приятней, если он, друзья, // Завоет сдуру: это я! // Еще приятнее в молчанье // Ему готовить честный гроб // И тихо целить в бледный лоб // На благородном расстоянье; // Но отослать его к отцам // Едва ль приятно
будет вам.
— То
есть вы этим выражаете, что я хлопочу в свой карман. Не беспокойтесь, Родион Романович, если б я хлопотал в свою выгоду, то не стал бы так прямо высказываться, не дурак же ведь я совсем. На этот счет открою вам одну психологическую странность. Давеча я, оправдывая свою любовь к Авдотье Романовне, говорил, что был сам жертвой. Ну так знайте же, что никакой я теперь любви не ощущаю, н-никакой, так что мне самому даже странно это, потому что я ведь действительно нечто ощущал…
Барин-то наш, хоша и толковал нам напредки, что, дескать,
будет вам предвиденье, а как затемнело, сам, говорят, так перетрусился, что на-поди.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани //
Вы не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь
было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели
вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам //
Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом //
Быть чувства мелкого рабом?
Мои богини! что
вы? где
вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё те же ль
вы? другие ль девы, // Сменив, не заменили
вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно
буду я зевать // И о
былом воспоминать?
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может
быть, угодно // Теперь узнать
вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
И я лишен того: для
вас // Тащусь повсюду наудачу; // Мне дорог день, мне дорог час: // А я в напрасной скуке трачу // Судьбой отсчитанные дни. // И так уж тягостны они. // Я знаю: век уж мой измерен; // Но чтоб продлилась жизнь моя, // Я утром должен
быть уверен, // Что с
вами днем увижусь я…
Но я не создан для блаженства; // Ему чужда душа моя; // Напрасны ваши совершенства: // Их вовсе недостоин я. // Поверьте (совесть в том порукой), // Супружество нам
будет мукой. // Я, сколько ни любил бы
вас, // Привыкнув, разлюблю тотчас; // Начнете плакать: ваши слезы // Не тронут сердца моего, // А
будут лишь бесить его. // Судите ж
вы, какие розы // Нам заготовит Гименей // И, может
быть, на много дней.