Неточные совпадения
Базаров ушел,
а Аркадием овладело радостное чувство. Сладко засыпать в родимом доме, на знакомой постели, под одеялом, над которым трудились любимые руки,
быть может руки нянюшки, те ласковые, добрые и неутомимые руки. Аркадий вспомнил Егоровну, и вздохнул, и пожелал ей царствия небесного… О себе он не молился.
— Напрасно ж она стыдится. Во-первых, тебе известен мой образ мыслей (Аркадию очень
было приятно произнести эти слова),
а во-вторых — захочу ли я хоть на волос стеснять твою жизнь, твои привычки? Притом, я уверен, ты не
мог сделать дурной выбор; если ты позволил ей жить с тобой под одною кровлей, стало
быть она это заслуживает: во всяком случае, сын отцу не судья, и в особенности я, и в особенности такому отцу, который, как ты, никогда и ни в чем не стеснял моей свободы.
— Вот как мы с тобой, — говорил в тот же день, после обеда Николай Петрович своему брату, сидя у него в кабинете: — в отставные люди попали, песенка наша спета. Что ж?
Может быть, Базаров и прав; но мне, признаюсь, одно больно: я надеялся именно теперь тесно и дружески сойтись с Аркадием,
а выходит, что я остался назади, он ушел вперед, и понять мы друг друга не
можем.
Он
был ловкий придворный, большой хитрец, и больше ничего; в делах толку не знал, ума не имел,
а умел вести свои собственные дела: тут уж никто не
мог его оседлать,
а ведь это главное.
—
Может быть, вам лучше знать. Итак, вам угодно спорить, — извольте. Я рассматривал виды Саксонской Швейцарии в вашем альбоме,
а вы мне заметили, что это меня занять не
может. Вы это сказали оттого, что не предполагаете во мне художественного смысла, — да, во мне действительно его нет; но эти виды
могли меня заинтересовать с точки зрения геологической, с точки зрения формации гор, например.
Катя всегда сжималась под зорким взглядом сестры,
а Аркадий, как оно и следует влюбленному человеку, вблизи своего предмета уже не
мог обращать внимание ни на что другое; но хорошо ему
было с одной Катей.
—
Может быть. По-моему, или все, или ничего. Жизнь за жизнь. Взял мою, отдай свою, и тогда уже без сожаления и без возврата.
А то лучше и не надо.
— Перестаньте! Возможно ли, чтобы вы удовольствовались такою скромною деятельностью, и не сами ли вы всегда утверждаете, что для вас медицина не существует. Вы — с вашим самолюбием — уездный лекарь! Вы мне отвечаете так, чтобы отделаться от меня, потому что вы не имеете никакого доверия ко мне.
А знаете ли, Евгений Васильич, что я умела бы понять вас: я сама
была бедна и самолюбива, как вы; я прошла,
может быть, через такие же испытания, как и вы.
Одинцова протянула вперед обе руки,
а Базаров уперся лбом в стекло окна. Он задыхался; все тело его видимо трепетало. Но это
было не трепетание юношеской робости, не сладкий ужас первого признания овладел им: это страсть в нем билась, сильная и тяжелая — страсть, похожая на злобу и,
быть может, сродни ей… Одинцовой стало и страшно и жалко его.
— Тем хуже. Во всяком случае, я довольно наказан. Мое положение, с этим вы, вероятно, согласитесь, самое глупое. Вы мне написали: зачем уезжать?
А я не
могу и не хочу остаться. Завтра меня здесь не
будет…
— Прошедшего не воротишь, Анна Сергеевна…
а рано или поздно это должно
было случиться, следовательно, мне надобно уехать. Я понимаю только одно условие, при котором я бы
мог остаться; но этому условию не бывать никогда, ведь вы, извините мою дерзость, не любите меня и не полюбите никогда?
— У меня очень покойная коляска, — прибавил несчастный молодой человек, обращаясь к Аркадию, — я
могу вас подвезти,
а Евгений Васильич
может взять ваш тарантас, так оно даже удобнее
будет.
— Да, хроническим и очень упорным иктером. Я прописывал ему золототысячник и зверобой, морковь заставлял
есть, давал соду; но это все паллиативные средства; надо что-нибудь порешительней. Ты хоть и смеешься над медициной,
а я уверен,
можешь подать мне дельный совет. Но об этом речь впереди.
А теперь пойдем чай
пить.
—
Может быть; тебе со стороны видней. Коли
может женщина получасовую беседу поддержать, это уж знак хороший.
А я все-таки уеду.
Аркадий, к собственному изумлению, беспрестанно думал о Никольском; прежде он бы только плечами пожал, если бы кто-нибудь сказал ему, что он
может соскучиться под одним кровом с Базаровым, и еще под каким! — под родительским кровом,
а ему точно
было скучно, и тянуло его вон.
— Я Николая Петровича одного на свете люблю и век любить
буду! — проговорила с внезапною силой Фенечка, между тем как рыданья так и поднимали ее горло, —
а что вы видели, так я на Страшном суде скажу, что вины моей в том нет и не
было, и уж лучше мне умереть сейчас, коли меня в таком деле подозревать
могут, что я перед моим благодетелем, Николаем Петровичем…
— Не думаю. Но,
может быть, мне не следовало упоминать об этом. «
А ты вперед не хитри», — прибавил он про себя.
— Да, — повторила Катя, и в этот раз он ее понял. Он схватил ее большие прекрасные руки и, задыхаясь от восторга, прижал их к своему сердцу. Он едва стоял на ногах и только твердил: «Катя, Катя…»,
а она как-то невинно заплакала, сама тихо смеясь своим слезам. Кто не видал таких слез в глазах любимого существа, тот еще не испытал, до какой степени, замирая весь от благодарности и от стыда,
может быть счастлив на земле человек.
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; //
А я,
быть может, я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир меня; но ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
Как рано
мог он лицемерить, // Таить надежду, ревновать, // Разуверять, заставить верить, // Казаться мрачным, изнывать, // Являться гордым и послушным, // Внимательным иль равнодушным! // Как томно
был он молчалив, // Как пламенно красноречив, // В сердечных письмах как небрежен! // Одним дыша, одно любя, // Как он умел забыть себя! // Как взор его
был быстр и нежен, // Стыдлив и дерзок,
а порой // Блистал послушною слезой!
Но я не создан для блаженства; // Ему чужда душа моя; // Напрасны ваши совершенства: // Их вовсе недостоин я. // Поверьте (совесть в том порукой), // Супружество нам
будет мукой. // Я, сколько ни любил бы вас, // Привыкнув, разлюблю тотчас; // Начнете плакать: ваши слезы // Не тронут сердца моего, //
А будут лишь бесить его. // Судите ж вы, какие розы // Нам заготовит Гименей // И,
может быть, на много дней.
П.
А. Катенин (коему прекрасный поэтический талант не мешает
быть и тонким критиком) заметил нам, что сие исключение,
может быть и выгодное для читателей, вредит, однако ж, плану целого сочинения; ибо чрез то переход от Татьяны, уездной барышни, к Татьяне, знатной даме, становится слишком неожиданным и необъясненным.
В последнем вкусе туалетом // Заняв ваш любопытный взгляд, // Я
мог бы пред ученым светом // Здесь описать его наряд; // Конечно б, это
было смело, // Описывать мое же дело: // Но панталоны, фрак, жилет, // Всех этих слов на русском нет; //
А вижу я, винюсь пред вами, // Что уж и так мой бедный слог // Пестреть гораздо б меньше
мог // Иноплеменными словами, // Хоть и заглядывал я встарь // В Академический Словарь.