Неточные совпадения
Я бы ни за
что не согласился огорчить мою добрую тетушку; к тому
же и кровь у меня довольно спокойно обращалась в жилах.
— Он самый
и есть, — отозвался вошедший. — А вы
что ж это? туалет свой совершаете? Дело! Дело! (Голос человека, прозывавшегося Иваном Демьянычем, звучал, так
же как
и смех его, чем-то металлическим.) Я к братишке вашему припер было урок давать; да он, знать, простудился, чихает все. Действовать не может. Вот я
и завернул к вам пока, отогреться.
— Ну,
и что ж такое? — продолжала Элеонора Карповна. —
И, конечно, я Россию люблю, потому где
же бы я могла получить дворянский титул?
И мои дети тоже теперь ведь благородные? Kolia, sitze ruhig mit den Füssen! [Коля, сиди смирно, не болтай ногами! (нем.).]
—
Что такое? «Роберт-Дьявол» Мейербера! — возопил подошедший к нам Иван Демьяныч, — пари держу,
что вещь отличная! Он жид, а все жиды, так
же как
и чехи, урожденные музыканты! Особенно жиды. Не правда ли, Сусанна Ивановна? Ась? Ха-ха-ха-ха!
—
Что я вас хотел попросить, Александр Давыдыч… Нельзя ли как-нибудь старца моего вразумить… Вы вот дуэты с ним разыгрываете… Дает мне пять синеньких в месяц… Это
что же такое?! На табак не хватает. Еще толкует: не делай долгов! Я бы его на мое место посадил
и посмотрел бы! Я ведь никаких пенсий не получаю; не то
что иные (Виктор произнес это последнее слово с особенным ударением). А деньжищев у него много, я знаю. Со мной Лазаря петь нечего, меня не проведешь. Шалишь! Руки-то себе нагрел тоже… ловко!
Да
и наконец, если даже она появится,
что же из этого?
— Вот, сударь, — начал г. Ратч
и ударил себя по ляжке, — в каких занятиях вы нас с Сусанной Ивановной застали: счетами занимаемся. Супруга моя в «арихметике» не сильна, а я, признаться, глаза свои берегу. Без очков не могу читать,
что прикажете делать? Пускай
же молодежь потрудится, ха-ха! Порядок требует. Впрочем, дело не к спеху… Спешить, смешить, блох ловить, ха-ха!
А впрочем, — прибавил он громко
и снова поворотился ко мне лицом
и очки с носу сдернул, —
что же это я в самом деле!
— Да так
же… Я очень хорошо чувствую
и знаю,
что вы меня презираете,
и этот господин (он указал на меня пальцем) тоже, туда
же!
И хоть бы вы сами очень уже высокою нравственностью отличались, а то такой
же грешник, как мы все. Еще хуже. В тихом омуте… пословицу знаете?
— А то,
что я еще не ослеп
и отлично вижу все,
что у меня перед носом делается: шуры-то-муры ваши с сестрицей моей я вижу…
И ничего я против этого не имею, потому: во-первых, не в моих правилах, а во-вторых, моя сестрица, Сусанна Ивановна, сама через все тяжкие прошла… Только меня-то за
что же презирать?
— Он меня не застанет, — промолвила Сусанна все тем
же тихим голосом. — Неужели бы я пришла сюда, к вам, к незнакомому человеку, если бы не знала,
что не останусь жива? Ах, все мое последнее унесено безвозвратно! Вот мне
и не хотелось умереть так, в одиночку, в молчанку, не сказав никому: «Я все потеряла…
и я умираю… Посмотрите!»
— Почему? Почему? Но тот сам пришел ко мне
и все рассказал,
и хвастался…
и так
же смеялся, как его отец! Вот, вот возьмите, — продолжала она, всовывая мне тетрадку в руку, — прочтите, пошлите ему, сожгите, бросьте, делайте
что хотите, как хотите… Но нельзя
же умереть так, чтобы никто не знал… А теперь мне пора… Мне идти надо.
Я узнала тогда, через горничных в девичьей,
что Иван Матвеич Колтовской мне отец,
и почти в тот
же день мать моя, по его приказанию, вышла замуж за г. Ратча, который состоял у него чем-то вроде управляющего.
Иногда я спрашиваю себя:
что заставляло меня так настойчиво желать, добиваться — не признанья… куда! а хоть теплого родственного слова от Ивана Матвеича? Разве я не знала,
что он был за человек
и как мало он походил на то,
чем в моих мечтаниях представлялся мне отец?.. Но я была так одинока, так одинока на земле!
И потом все та
же неотступная мысль не давала мне покоя: «Ведь она его любила? За что-нибудь она полюбила
же его?»
Иван Матвеич, вероятно, приписал другому чувству — чувству горести или благодарности то,
что выразилось у меня на лице;
и, как бы желая меня утешить, потрепал меня по плечу, в то
же время, по обыкновению, ласково меня отодвигая,
и промолвил: «Voyons, mon enfant, du courage!
Бог знает, сдержала ли бы я свою клятву
и не смягчилось ли бы мое сердце, не превозмогла ли бы я своей робости, своего стыда, своей гордости… но с Иваном Матвеичем случилось то
же самое,
что с моей матушкой.
Ах, я чувствую, я не могу продолжать так
же, как начала; слишком горестны эти воспоминания. Особенно теперь мне невозможно спокойно рассказывать…
И к
чему скрываться? Я полюбила Мишеля,
и он меня полюбил.
«
Что же касается до меня, — прибавил он, — то прошу вас быть всегда во мне уверенною,
и знайте,
что для меня вы сестра, да, сестра».
Меня вам не провести, а спесь я вашу сшибу!»
И тут
же в одно утро объявил мне,
что вышел от Семена Матвеича приказ, чтобы мне вперед без приглашения к обеденному столу не являться…
Семен Матвеич заставил меня сесть. В полутьме я не могла разглядеть его лица, я
же отворачивалась от него, но я слышала,
что он тяжело дышал
и скрипел зубами. Не страх чувствовала я
и не отчаяние, а какое-то бессмысленное удивление… Пойманная птица, должно быть, так замирает в когтях коршуна… да
и рука Семена Матвеича, который все так
же крепко держал меня, стискивала меня, как лапа…
— Сидите смирно, — начал он наконец, —
и отвечайте мне. Докажите мне,
что ваша нравственность еще не совсем испорчена
и что вы в состоянии внять голосу рассудка. Увлечение я еще извинить могу, но упорство закоренелое — никогда! Мой сын… — Тут он перевел дыхание. — Михайло Семеныч обещал вам жениться на вас? Не правда ли? Отвечайте
же! Обещал? а?
Но, не говоря уже о том,
что вы не четырнадцатилетний ребенок
и должны
же знать,
что все молодые балбесы не скупятся на самые нелепые обещанья, лишь бы добиться своих целей, не говоря об этом… но неужели
же вы могли надеяться,
что я, я, столбовой дворянин, Семен Матвеич Колтовской, когда-нибудь дам мое согласие на подобный брак!
—
И вы, вы, брат… брат вашего брата, вы дерзнули, вы решились… За кого
же вы приняли меня?
И неужели
же вы так слепы,
что не могли давно заметить то отвращение, которое вы возбуждаете во мне?.. Вы смели употребить слово: предложение!.. Выпустите меня сейчас, сию минуту.
Но тут я вспомнила,
что он в заключении, так
же как
и я, —
и я бросилась лицом на постель, зарыдала… зарыдала…
И только мысль,
что мой мучитель, быть может, стоит за дверью,
и прислушивается,
и торжествует, только эта моя мысль заставила меня поглотить мои слезы…
Семен Матвеич объявил ему,
что оставаться ему в деревне, управлять именьем, более невозможно: видно, неловкое усердие не прощается,
и надо
же было взыскать на ком-нибудь за происшедший скандал.
— Да
что ты воображаешь? Я готов был жениться на ней, — она
же крещеная, — я
и теперь готов на ней жениться, я уже думал об этом, хотя она старше меня.
Что-то грузно завозилось за дверью,
и в ту
же минуту раздалось повелительное восклицание Виктора: «
Что ж это, лошадь не закладывают? Не пешком
же мне в полицию тащиться?»
—
Что же тут делать? — сказал он, медленно
и широко моргая. — Хуже ведь… если узнают. Хоронить не станут. Оставить надо… так.
Когда
же наконец захлопали пробки цимлянского, тут уже совсем шумно стало: некто даже петухом прокричал, а другой посетитель предложил изгрызть зубами
и проглотить рюмку, из которой только
что выпил вино.
Неточные совпадения
Анна Андреевна.
Что тут пишет он мне в записке? (Читает.)«Спешу тебя уведомить, душенька,
что состояние мое было весьма печальное, но, уповая на милосердие божие, за два соленые огурца особенно
и полпорции икры рубль двадцать пять копеек…» (Останавливается.)Я ничего не понимаю: к
чему же тут соленые огурцы
и икра?
Городничий (дрожа).По неопытности, ей-богу по неопытности. Недостаточность состояния… Сами извольте посудить: казенного жалованья не хватает даже на чай
и сахар. Если ж
и были какие взятки, то самая малость: к столу что-нибудь да на пару платья.
Что же до унтер-офицерской вдовы, занимающейся купечеством, которую я будто бы высек, то это клевета, ей-богу клевета. Это выдумали злодеи мои; это такой народ,
что на жизнь мою готовы покуситься.
Хлестаков. Да к
чему же говорить? я
и без того их знаю.
Городничий. Я здесь напишу. (Пишет
и в то
же время говорит про себя.)А вот посмотрим, как пойдет дело после фриштика да бутылки толстобрюшки! Да есть у нас губернская мадера: неказиста на вид, а слона повалит с ног. Только бы мне узнать,
что он такое
и в какой мере нужно его опасаться. (Написавши, отдает Добчинскому, который подходит к двери, но в это время дверь обрывается
и подслушивавший с другой стороны Бобчинский летит вместе с нею на сцену. Все издают восклицания. Бобчинский подымается.)
Городничий.
И не рад,
что напоил. Ну
что, если хоть одна половина из того,
что он говорил, правда? (Задумывается.)Да как
же и не быть правде? Подгулявши, человек все несет наружу:
что на сердце, то
и на языке. Конечно, прилгнул немного; да ведь не прилгнувши не говорится никакая речь. С министрами играет
и во дворец ездит… Так вот, право,
чем больше думаешь… черт его знает, не знаешь,
что и делается в голове; просто как будто или стоишь на какой-нибудь колокольне, или тебя хотят повесить.