Неточные совпадения
— Третий.
Пойдем. Как душно! Этот разговор во мне всю кровь зажег. И у тебя
была минута… я недаром артист: я на все заметлив. Признайся, занимает тебя женщина?..
Анна Васильевна проговорила
было: «Отчего же вы не
идете тоже гулять? — но, не дождавшись ответа, прибавила: — Сыграйте мне что-нибудь такое грустное…»
— Вполне, Елена Николаевна, вполне. Какое же может
быть лучше призвание? Помилуйте,
пойти по следам Тимофея Николаевича… Одна мысль о подобной деятельности наполняет меня радостью и смущением, да… смущением, которого… которое происходит от сознания моих малых сил. Покойный батюшка благословил меня на это дело… Я никогда не забуду его последних слов.
Шубин хотел
было пойти за ней, но остановился, услышав за собою медлительный голос Увара Ивановича.
И знать, что никогда не проникнешь в эту душу, никогда не
будешь ведать, отчего она грустит, отчего она радуется, что в ней бродит, чего ей хочется, куда она
идет…
Старик (ему
было под пятьдесят лет, он женился очень поздно) догадался наконец, что дело не
идет на лад, и поместил своего Андрюшу в пансион.
Молодые люди повернули прочь от реки и
пошли по узкой и глубокой рытвине между двумя стенами золотой высокой ржи; голубоватая тень падала на них от одной из этих стен; лучистое солнце, казалось, скользило по верхушкам колосьев; жаворонки
пели, перепела кричали; повсюду зеленели травы; теплый ветерок шевелил и поднимал их листья, качал головки цветов.
Это ему никто, разумеется, доказать не мог, и Анна Васильевна, за неимением солидного кавалера, уже готова
была отказаться от partie de plaisir, да вспомнила об Уваре Ивановиче и с горя
послала за ним в его комнатку, говоря: «Утопающий и за соломинку хватается».
Немцы бросились вытаскивать своего товарища, и тот, как только очутился на твердой земле, начал слезливо браниться и кричать вслед этим «русским мошенникам», что он жаловаться
будет, что он к самому его превосходительству графу фон Кизериц
пойдет…
…Я не знаю, что со мною сегодня; голова моя путается, я готова упасть на колени и просить и умолять пощады. Не знаю, кто и как, но меня как будто убивают, и внутренно я кричу и возмущаюсь; я плачу и не могу молчать… Боже мой! Боже мой! Укроти во мне эти порывы! Ты один это можешь, все другое бессильно: ни мои ничтожные милостыни, ни занятия, ничего, ничего, ничего мне помочь не может.
Пошла бы куда-нибудь в служанки, право: мне
было бы легче.
…Ему приятно к нам ходить, я это вижу. Но отчего? что он нашел во мне? Правда, у нас вкусы похожи: и он, и я, мы оба стихов не любим; оба не знаем толка в художестве. Но насколько он лучше меня! Он спокоен, а я в вечной тревоге; у него
есть дорога,
есть цель — а я, куда я
иду? где мое гнездо? Он спокоен, но все его мысли далеко. Придет время, и он покинет нас навсегда, уйдет к себе, туда, за море. Что ж? Дай Бог ему! А я все-таки
буду рада, что я его узнала, пока он здесь
был.
Как мне
было хорошо
идти с ним рядом, даже молча…
Горько
было Андрею Петровичу, и не
шел ему в голову Раумер.
Она
пошла в сад; но в саду так
было тихо, и зелено, и свежо, так доверчиво чирикали птицы, так радостно выглядывали цветы, что ей жутко стало.
— О-ох, красавица ты моя, — проговорила нищая, — да на что же мне платочек твой? Разве внучке подарить, когда замуж выходить
будет.
Пошли тебе Господь за твою заботу!
То незабвенное свидание выбросило ее навсегда из старой колеи: она уже не стояла в ней, она
была далеко, а между тем кругом все совершалось обычным порядком, все
шло своим чередом, как будто ничего не изменилось; прежняя жизнь по-прежнему двигалась, по-прежнему рассчитывая на участие и содействие Елены.
— А мне двадцать. Еще много времени впереди. А! ты хотел убежать от меня? Тебе не нужно
было русской любви, болгар! Посмотрим теперь, как ты от меня отделаешься! Но что бы
было с нами, если б я тогда не
пошла к тебе!
— Да, очень, — отвечал доктор. — Сильнейшее воспаление в легких; перипневмония в полном развитии, может
быть, и мозг поражен, а субъект молодой. Его же силы теперь против него направлены. Поздно
послали, а впрочем, мы все сделаем, что требует наука.
— Клянитесь мне, что вы тотчас
пошлете за мною когда бы то ни
было, днем, ночью; пишите записку прямо ко мне… Мне все равно теперь. Слышите ли вы? Обещаетесь ли вы это сделать?
Кто знает, может
быть, когда-нибудь, через столетие, эта медь
пойдет на статую Павла Шубина, воздвигнутую в честь ему благодарным потомством?
Но уже мне нет другой родины, кроме родины Д. Там готовится восстание, собираются на войну; я
пойду в сестры милосердия;
буду ходить за больными, ранеными.
Неточные совпадения
Он знак подаст — и все хлопочут; // Он
пьет — все
пьют и все кричат; // Он засмеется — все хохочут; // Нахмурит брови — все молчат; // Так, он хозяин, это ясно: // И Тане уж не так ужасно, // И любопытная теперь // Немного растворила дверь… // Вдруг ветер дунул, загашая // Огонь светильников ночных; // Смутилась шайка домовых; // Онегин, взорами сверкая, // Из-за стола гремя встает; // Все встали: он к дверям
идет.
Был вечер. Небо меркло. Воды // Струились тихо. Жук жужжал. // Уж расходились хороводы; // Уж за рекой, дымясь, пылал // Огонь рыбачий. В поле чистом, // Луны при свете серебристом // В свои мечты погружена, // Татьяна долго
шла одна. //
Шла,
шла. И вдруг перед собою // С холма господский видит дом, // Селенье, рощу под холмом // И сад над светлою рекою. // Она глядит — и сердце в ней // Забилось чаще и сильней.
Тоска любви Татьяну гонит, // И в сад
идет она грустить, // И вдруг недвижны очи клонит, // И лень ей далее ступить. // Приподнялася грудь, ланиты // Мгновенным пламенем покрыты, // Дыханье замерло в устах, // И в слухе шум, и блеск в очах… // Настанет ночь; луна обходит // Дозором дальный свод небес, // И соловей во мгле древес //
Напевы звучные заводит. // Татьяна в темноте не спит // И тихо с няней говорит:
Чей взор, волнуя вдохновенье, // Умильной лаской наградил // Твое задумчивое пенье? // Кого твой стих боготворил?» // И, други, никого, ей-богу! // Любви безумную тревогу // Я безотрадно испытал. // Блажен, кто с нею сочетал // Горячку рифм: он тем удвоил // Поэзии священный бред, // Петрарке шествуя вослед, // А муки сердца успокоил, // Поймал и
славу между тем; // Но я, любя,
был глуп и нем.
Блажен, кто смолоду
был молод, // Блажен, кто вовремя созрел, // Кто постепенно жизни холод // С летами вытерпеть умел; // Кто странным снам не предавался, // Кто черни светской не чуждался, // Кто в двадцать лет
был франт иль хват, // А в тридцать выгодно женат; // Кто в пятьдесят освободился // От частных и других долгов, // Кто
славы, денег и чинов // Спокойно в очередь добился, // О ком твердили целый век: // N. N. прекрасный человек.