Неточные совпадения
Берсенев понимал, что воображение Елены поражено Инсаровым, и радовался, что его приятель
не провалился, как утверждал Шубин; он с жаром, до малейших подробностей, рассказывал ей все, что
знал о нем (мы часто, когда сами
хотим понравиться другому человеку, превозносим в разговоре с ним наших приятелей, почти никогда притом
не подозревая, что мы тем самым себя хвалим), и лишь изредка, когда бледные щеки Елены слегка краснели, а глаза светлели и расширялись, та нехорошая, уже им испытанная, грусть щемила его сердце.
— Нисколько. Русскому стыдно
не знать по-болгарски. Русский должен
знать все славянские наречия.
Хотите, я вам принесу болгарские книги? Вы увидите, как это легко. Какие у нас песни!
Не хуже сербских. Да вот постойте, я вам переведу одну из них. В ней говорится про… Да вы
знаете ли хоть немножко нашу историю?
…Поль заперся; Андрей Петрович стал реже ходить… бедный! мне кажется, он… Впрочем, это быть
не может. Я люблю говорить с Андреем Петровичем: никогда ни слова о себе, все о чем-нибудь дельном, полезном.
Не то что Шубин. Шубин наряден, как бабочка, да любуется своим нарядом: этого бабочки
не делают. Впрочем, и Шубин, и Андрей Петрович… я
знаю, что я
хочу сказать.
Правда, она теперь
знала, чего она
хотела, но от этого ей
не было легче.
Уже ни ласковым, ни милым, ни даже сном
не казалось ей все окружающее: оно как кошмар давило ей грудь неподвижным, мертвенным бременем; оно как будто и упрекало ее, и негодовало, и
знать про нее
не хотело…
О мой милый! Я тебе так подробно описала этого господина для того, чтобы заглушить мою тоску. Я
не живу без тебя, я беспрестанно тебя вижу, слышу… Я жду тебя, только
не у нас, как ты было
хотел, — представь, как нам будет тяжело и неловко! — а
знаешь, где я тебе писала — в той роще… О мой милый! Как я тебя люблю!»
В первый день, когда она
узнала о его болезни, она сама чуть
не занемогла; она, как только вернулась, заперлась у себя в комнате; но ее позвали к обеду, и она явилась в столовую с таким лицом, что Анна Васильевна испугалась и
хотела непременно уложить ее в постель.
— У меня? Слезы? — Она утерла глаза платком. — О глупый! Он еще
не знает, что и от счастья плачут. Так я
хотела сказать: когда я увидала тебя в первый раз, я в тебе ничего особенного
не нашла, право. Я помню, сначала Шубин мне гораздо более понравился,
хотя я никогда его
не любила, а что касается до Андрея Петровича, — о! тут была минута, когда я подумала: уж
не он ли? А ты — ничего; зато… потом… Потом… так ты у меня сердце обеими руками и взял!
— Ну да, и в карты хорошо играет. Но Елена Николаевна… Разве ее возможно понять? Желаю я
знать, где тот человек, который бы взялся постигнуть, чего она
хочет? То она весела, то скучает; похудеет вдруг так, что
не смотрел бы на нее, а там вдруг поправится, и все это без всякой видимой причины…
— Нет, ты
не знаешь, что я
хочу сказать! — вскрикнул фальцетом Николай Артемьевич, внезапно изменив и величавости парламентской осанки, и плавной важности речи, и басовым нотам, — ты
не знаешь, дерзкая девчонка!
— Нет, — продолжал Николай Артемьевич, обратившись к Елене, — ты
не знаешь, что я
хочу сказать!
—
Хочешь? — продолжала Елена, — покатаемся по Canal Grande. [Большому каналу (ит.).] Ведь мы, с тех пор как здесь, хорошенько
не видели Венеции. А вечером поедем в театр: у меня есть два билета на ложу. Говорят, новую оперу дают.
Хочешь, мы нынешний день отдадим друг другу, позабудем о политике, о войне, обо всем, будем
знать только одно: что мы живем, дышим, думаем вместе, что мы соединены навсегда…
Хочешь?
Нет, в Петербурге институт // Пе-да-го-гический, так, кажется, зовут: // Там упражняются в расколах и в безверьи // Профессоры!! — у них учился наш родня // И вышел! хоть сейчас в аптеку, в подмастерьи. // От женщин бегает, и даже от меня! // Чинов
не хочет знать! Он химик, он ботаник, // Князь Федор, мой племянник.
— Нет, не оставлю! Ты меня
не хотел знать, ты неблагодарный! Я пристроил тебя здесь, нашел женщину-клад. Покой, удобство всякое — все доставил тебе, облагодетельствовал кругом, а ты и рыло отворотил. Благодетеля нашел: немца! На аренду имение взял; вот погоди: он тебя облупит, еще акций надает. Уж пустит по миру, помяни мое слово! Дурак, говорю тебе, да мало дурак, еще и скот вдобавок, неблагодарный!
Неточные совпадения
И вот ввели в семью чужую… // Да ты
не слушаешь меня…» — // «Ах, няня, няня, я тоскую, // Мне тошно, милая моя: // Я плакать, я рыдать готова!..» — // «Дитя мое, ты нездорова; // Господь помилуй и спаси! // Чего ты
хочешь, попроси… // Дай окроплю святой водою, // Ты вся горишь…» — «Я
не больна: // Я…
знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь с тобою!» — // И няня девушку с мольбой // Крестила дряхлою рукой.
Я
знаю: дам
хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их себе представить // С «Благонамеренным» в руках! // Я шлюсь на вас, мои поэты; //
Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, //
Не все ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его так мило искажали, // И в их устах язык чужой //
Не обратился ли в родной?
А он
не едет; он заране // Писать ко прадедам готов // О скорой встрече; а Татьяне // И дела нет (их пол таков); // А он упрям, отстать
не хочет, // Еще надеется, хлопочет; // Смелей здорового, больной // Княгине слабою рукой // Он пишет страстное посланье. // Хоть толку мало вообще // Он в письмах видел
не вотще; // Но,
знать, сердечное страданье // Уже пришло ему невмочь. // Вот вам письмо его точь-в-точь.
Ее тревожит сновиденье. //
Не зная, как его понять, // Мечтанья страшного значенье // Татьяна
хочет отыскать. // Татьяна в оглавленье кратком // Находит азбучным порядком // Слова: бор, буря, ведьма, ель, // Еж, мрак, мосток, медведь, метель // И прочая. Ее сомнений // Мартын Задека
не решит; // Но сон зловещий ей сулит // Печальных много приключений. // Дней несколько она потом // Всё беспокоилась о том.
Тогда только с соболезнованием
узнали, что у покойника была, точно, душа,
хотя он по скромности своей никогда ее
не показывал.