Неточные совпадения
Счастья! пока жизнь
не прошла, пока все
наши члены в
нашей власти, пока мы идем
не под гору, а в гору!
В день, с которого начался
наш рассказ, Елена дольше обыкновенного
не отходила от окна.
— Да, — начал он, — в
наше время молодые люди были иначе воспитаны. Молодые люди
не позволяли себе манкировать старшим. (Он произнес: ман в нос, по-французски.) А теперь я только гляжу и удивляюсь. Может быть,
не прав я, а они правы; может быть. Но все же у меня есть свой взгляд на вещи:
не олухом же я родился. Как вы об этом думаете, Увар Иванович?
Потому тут и нервы, и ученость, и паренье в небеса, это все
не по
нашей части.
Я
не отказываюсь,
нашему брату Аннушки под стать.
Он с своею землею связан —
не то что
наши пустые сосуды, которые ластятся к народу: влейся, мол, в нас, живая вода!
— Это другое дело! Для них он герой; а, признаться сказать, я себе героев иначе представляю: герой
не должен уметь говорить: герой мычит, как бык; зато двинет рогом — стены валятся. И он сам
не должен знать, зачем он двигает, а двигает. Впрочем, может быть, в
наши времена требуются герои другого калибра.
Берсенев понимал, что воображение Елены поражено Инсаровым, и радовался, что его приятель
не провалился, как утверждал Шубин; он с жаром, до малейших подробностей, рассказывал ей все, что знал о нем (мы часто, когда сами хотим понравиться другому человеку, превозносим в разговоре с ним
наших приятелей, почти никогда притом
не подозревая, что мы тем самым себя хвалим), и лишь изредка, когда бледные щеки Елены слегка краснели, а глаза светлели и расширялись, та нехорошая, уже им испытанная, грусть щемила его сердце.
— То
не пустяки, Елена Николаевна, когда свои земляки замешаны. Тут отказаться грех. Вы вот, я вижу, даже щенкам
не отказываете в помощи, и я вас хвалю за это. А что я время-то потерял, это
не беда, потом наверстаю.
Наше время
не нам принадлежит.
— Нисколько. Русскому стыдно
не знать по-болгарски. Русский должен знать все славянские наречия. Хотите, я вам принесу болгарские книги? Вы увидите, как это легко. Какие у нас песни!
Не хуже сербских. Да вот постойте, я вам переведу одну из них. В ней говорится про… Да вы знаете ли хоть немножко
нашу историю?
— А отчего вы, — продолжал великан дурным русским языком, —
не хотел петь bis, когда
наш компани кричал bis, и браво, и форо?
Разговаривая с ним, я вдруг вспомнила
нашего буфетчика Василия, который вытащил из горевшей избы безногого старика и сам чуть
не погиб.
— Как? После
нашего знакомства, после этих разговоров, после всего… Стало быть, если б я вас здесь
не встретила случайно (голос Елены зазвенел, и она умолкла на мгновение)… так бы вы и уехали, и руки бы мне
не пожали в последний раз, и вам бы
не было жаль?
— И ты себя
не обманываешь, ты знаешь, что родители твои никогда
не согласятся на
наш брак?
Никогда я еще
не видала
нашего доброго Андрея Петровича в таком волнении.
Восемь дней продолжалась эта пытка. Елена казалась покойной, но ничего
не могла есть,
не спала по ночам. Тупая боль стояла во всех ее членах; какой-то сухой, горячий дым, казалось, наполнял ее голову. «
Наша барышня как свечка тает», — говорила о ней горничная.
— Я хотел сказать, — начал он, как только лакей вышел, — что я ничего в этом доме
не значу. Вот и все. Потому, в
наше время все судят по наружности: иной человек и пуст и глуп, да важно себя держит, — его уважают; а другой, может быть, обладает талантами, которые могли бы… могли бы принести великую пользу, но по скромности…
— Николай Артемьевич! — проговорил
не без некоторой торжественности лакей, — вы
наш барин!
— Подожди, душа моя,
не могу я теперь видеть
нашего разлучника… Перед отъездом успеем.
Явился «Альфредо»; радостный крик Виолетты чуть
не поднял той бури, имя которой fanatismo и перед которой ничто все
наши северные завывания…
— День, чтобы нагрузиться и
не возбудить подозрения, а там прямо в Зару.
Не обрадую я
наших земляков. Его уже давно ждали; на него надеялись.
Неточные совпадения
Латынь из моды вышла ныне: // Так, если правду вам сказать, // Он знал довольно по-латыни, // Чтоб эпиграфы разбирать, // Потолковать об Ювенале, // В конце письма поставить vale, // Да помнил, хоть
не без греха, // Из Энеиды два стиха. // Он рыться
не имел охоты // В хронологической пыли // Бытописания земли; // Но дней минувших анекдоты, // От Ромула до
наших дней, // Хранил он в памяти своей.
Но
наше северное лето, // Карикатура южных зим, // Мелькнет и нет: известно это, // Хоть мы признаться
не хотим. // Уж небо осенью дышало, // Уж реже солнышко блистало, // Короче становился день, // Лесов таинственная сень // С печальным шумом обнажалась, // Ложился на поля туман, // Гусей крикливых караван // Тянулся к югу: приближалась // Довольно скучная пора; // Стоял ноябрь уж у двора.
Сначала все к нему езжали; // Но так как с заднего крыльца // Обыкновенно подавали // Ему донского жеребца, // Лишь только вдоль большой дороги // Заслышат их домашни дроги, — // Поступком оскорбясь таким, // Все дружбу прекратили с ним. // «Сосед
наш неуч; сумасбродит; // Он фармазон; он пьет одно // Стаканом красное вино; // Он дамам к ручке
не подходит; // Всё да да нет;
не скажет да-с // Иль нет-с». Таков был общий глас.
Но изменяет пеной шумной // Оно желудку моему, // И я Бордо благоразумный // Уж нынче предпочел ему. // К Au я больше
не способен; // Au любовнице подобен // Блестящей, ветреной, живой, // И своенравной, и пустой… // Но ты, Бордо, подобен другу, // Который, в горе и в беде, // Товарищ завсегда, везде, // Готов нам оказать услугу // Иль тихий разделить досуг. // Да здравствует Бордо,
наш друг!
Но тише! Слышишь? Критик строгий // Повелевает сбросить нам // Элегии венок убогий // И
нашей братье рифмачам // Кричит: «Да перестаньте плакать, // И всё одно и то же квакать, // Жалеть о прежнем, о былом: // Довольно, пойте о другом!» // — Ты прав, и верно нам укажешь // Трубу, личину и кинжал, // И мыслей мертвый капитал // Отвсюду воскресить прикажешь: //
Не так ли, друг? — Ничуть. Куда! // «Пишите оды, господа,