Неточные совпадения
— А дочь Николая Артемьевича Стахова! Вот после этого
и рассуждай о крови, о породе.
И ведь забавно то,
что она точно его дочь, похожа на него
и на мать похожа, на Анну Васильевну. Я Анну Васильевну уважаю от всего сердца, она
же моя благодетельница; но ведь она курица. Откуда
же взялась эта душа у Елены? Кто зажег этот огонь? Вот опять тебе задача, философ!
Фрондерство Николая Артемьевича состояло в том,
что он услышит, например, слово «нервы»
и скажет: «А
что такое нервы?» — или кто-нибудь упомянет при нем об успехах астрономии, а он скажет: «А вы верите в астрономию?» Когда
же он хотел окончательно сразить противника, он говорил: «Все это одни фразы».
— Конечно, — перебил ее Шубин, — она хорошенькая, очень хорошенькая; я уверен,
что всякий прохожий, взглянув на нее, непременно должен подумать: вот бы с кем отлично… польку протанцевать; я также уверен,
что она это знает
и что это ей приятно… К
чему же эти стыдливые ужимки, эта скромность? Ну, да вам известно,
что я хочу сказать, — прибавил он сквозь зубы. — Впрочем, вы теперь другим заняты.
—
Чему же вы смеетесь? — спросила она холодно
и почти резко.
— Вы хотите сказать, — продолжал запальчиво Шубин, —
что я не стою другого общества,
что я ей под пару,
что я так
же пуст,
и вздорен,
и мелок, как эта сладковатая немочка? Не так ли-с?
— Ну да, плечи, руки, не все ли равно? Елена застала меня посреди этих свободных занятий после обеда, а перед обедом я в ее присутствии бранил Зою. Елена, к сожалению, не понимает всей естественности подобных противоречий. Тут ты подвернулся: ты веришь… во
что бишь ты веришь?.. ты краснеешь, смущаешься, толкуешь о Шиллере, о Шеллинге (она
же все отыскивает замечательных людей), вот ты
и победил, а я, несчастный, стараюсь шутить…
и… между тем…
Гувернантка, которой Анна Васильевна поручила докончить воспитание своей дочери, — воспитание, заметим в скобках, даже не начатое скучавшей барыней, — была из русских, дочь разорившегося взяточника, институтка, очень чувствительное, доброе
и лживое существо; она то
и дело влюблялась
и кончила тем,
что в пятидесятом году (когда Елене минуло семнадцать лет) вышла замуж за какого-то офицера, который тут
же ее
и бросил.
— Может быть; но послушайте, — прибавил Инсаров с решительным
и в то
же время простодушным движением головы. — Я только в таком случае могу воспользоваться вашим предложением, если вы согласитесь взять с меня деньги по расчету. Двадцать рублей дать я в силах, тем более
что, по вашим словам, я буду там делать экономию на всем прочем.
— Да, вы. Вы воображаете,
что во мне все наполовину притворно, потому
что я художник;
что я не способен не только ни на какое дело, — в этом, вы, вероятно, правы, — но даже ни к какому истинному, глубокому чувству;
что я
и плакать-то искренно не могу,
что я болтун
и сплетник, —
и все потому,
что я художник.
Что же мы после этого за несчастные, Богом убитые люди? Вы, например, я побожиться готов, не верите в мое раскаяние.
Школьники не подозревали тогда,
что этот угрюмый, никогда не улыбавшийся господин, с журавлиной походкой
и длинным носом — сердцем сокрушался
и болел о каждом из них почти так
же, как о собственном сыне.
— Так дайте
же руку
и познакомимтесь. Не знаю, говорил ли вам Берсенев обо мне, а мне он много говорил об вас. Вы здесь поселились? Отлично! Не сердитесь на меня,
что я так пристально на вас гляжу. Я по ремеслу моему ваятель
и предвижу,
что в скором времени попрошу у вас позволение слепить вашу голову.
—
Что же мы делаем сегодня, а? — заговорил Шубин, внезапно садясь на низенький стул
и опираясь обеими руками на широко расставленные колени.
— Он, вероятно, в Москву отправился, — промолвила она, стараясь казаться равнодушной
и в то
же время сама дивясь тому,
что она старается казаться равнодушной.
— Извините меня. Я не могу говорить об этом хладнокровно. Но вы сейчас спрашивали меня, люблю ли я свою родину?
Что же другое можно любить на земле?
Что одно неизменно,
что выше всех сомнений,
чему нельзя не верить после Бога?
И когда эта родина нуждается в тебе… Заметьте: последний мужик, последний нищий в Болгарии
и я — мы желаем одного
и того
же. У всех у нас одна цель. Поймите, какую это дает уверенность
и крепость!
Тебе
же, мой друг, советую ботанизировать; в твоем положении это самое лучшее,
что ты придумать можешь; оно
же и в ученом отношении полезно.
Сперва все вздрогнули, но тотчас
же почувствовали истинное удовольствие, тем более
что Увар Иванович кричал очень верно
и похоже.
Господин официр поднял руки
и подался вперед, но вдруг произошло нечто необыкновенное: он крякнул, все огромное туловище его покачнулось, поднялось от земли, ноги брыкнули на воздухе,
и, прежде
чем дамы успели вскрикнуть, прежде
чем кто-нибудь мог понять, каким образом это сделалось, господин официр, всей своей массой, с тяжким плеском бухнулся в пруд
и тотчас
же исчез под заклубившейся водой.
Имя Инсарова в первый раз в течение дня произносилось перед Еленой; она почувствовала,
что покраснела; она поняла в то
же время,
что ей следовало выразить сожаление о внезапном отъезде такого хорошего знакомого, но она не могла принудить себя к притворству
и продолжала сидеть неподвижно
и безмолвно, между тем как Анна Васильевна охала
и горевала.
Он ловко сдернул полотно,
и взорам Берсенева предстала статуэтка, в дантановском вкусе, того
же Инсарова. Злее
и остроумнее невозможно было ничего придумать. Молодой болгар был представлен бараном, поднявшимся на задние ножки
и склоняющим рога для удара. Тупая важность, задор, упрямство, неловкость, ограниченность так
и отпечатались на физиономии «супруга овец тонкорунных»,
и между тем сходство было до того поразительно, несомненно,
что Берсенев не мог не расхохотаться.
«
Что все это значит?» — думала Анна Васильевна. (Она не могла знать,
что накануне, в английском клубе, в углу диванной, поднялось прение о неспособности русских произносить спичи. «Кто у нас умеет говорить? Назовите кого-нибудь!» — воскликнул один из споривших. «Да хоть бы Стахов, например», — отвечал другой
и указал на Николая Артемьевича, который тут
же стоял
и чуть не пискнул от удовольствия.)
Шубин умен,
и я для тебя запомнила его слова; а по-моему:
что же общего между вами?
—
Что же такое? — перебила Елена. — Ты должен скоро ехать? Да хочешь ли, я теперь
же, сейчас, сию минуту останусь у тебя, с тобой навсегда,
и домой не вернусь, хочешь? Поедем сейчас, хочешь?
— Да, очень, — отвечал доктор. — Сильнейшее воспаление в легких; перипневмония в полном развитии, может быть,
и мозг поражен, а субъект молодой. Его
же силы теперь против него направлены. Поздно послали, а впрочем, мы все сделаем,
что требует наука.
Наконец, на девятый день, перелом совершился. Елена сидела в гостиной подле Анны Васильевны
и, сама не понимая,
что делала, читала ей Московские ведомости; Берсенев вошел. Елена взглянула на него (как быстр,
и робок,
и проницателен,
и тревожен был первый взгляд, который она на него всякий раз бросала!)
и тотчас
же догадалась,
что он принес добрую весть. Он улыбался; он слегка кивал ей; она приподнялась ему навстречу.
Если бы мне предсказал кто-нибудь,
что я, барышня, благовоспитанная, буду уходить одна из дома под разными сочиненными предлогами,
и куда
же уходить? к молодому человеку на квартиру, — какое я почувствовала бы негодование!
Ну, положим, он молодец, он постоит за себя, хотя до сих пор делал то
же,
что и мы, грешные, да будто уж мы такая совершенная дрянь?
К
чему же тогда эта жажда
и радость молитвы?
И вот теперь я отсюда, из моего „прекрасного далека“, снова вас спрашиваю: „Ну,
что же, Увар Иванович, будут?“
Неточные совпадения
Мои богини!
что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё те
же ль вы? другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, //
И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать //
И о былом воспоминать?
Но, шумом бала утомленный, //
И утро в полночь обратя, // Спокойно спит в тени блаженной // Забав
и роскоши дитя. // Проснется зá полдень,
и снова // До утра жизнь его готова, // Однообразна
и пестра, //
И завтра то
же,
что вчера. // Но был ли счастлив мой Евгений, // Свободный, в цвете лучших лет, // Среди блистательных побед, // Среди вседневных наслаждений? // Вотще ли был он средь пиров // Неосторожен
и здоров?
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; //
И чай несут. Люблю я час // Определять обедом, чаем //
И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; //
И кстати я замечу в скобках, //
Что речь веду в моих строфах // Я столь
же часто о пирах, // О разных кушаньях
и пробках, // Как ты, божественный Омир, // Ты, тридцати веков кумир!
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «
Что, Таня,
что с тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим о старине». — // «О
чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов
и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: //
Что знала, то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
«Ну,
что соседки?
Что Татьяна? //
Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи,
что за грудь! //
Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним
и носу не покажешь. // Да вот… какой
же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
