— Ну, хорошо. Да что, Миша, я никак старосты не добьюсь; вели ему прийти ко мне завтра пораньше, у меня с ним дела будет много. Без меня у вас, я вижу,
всё не так идет. Ну, довольно, устала я, везите меня, вы… Прощайте, батюшка, имени и отчества не помню. — прибавила она, обратившись к Владимиру Сергеичу, — извините старуху. А вы, внучки, не провожайте меня. Не надо. Вам бы только всё бегать. Сидите, сидите да уроки твердите, слышите. Маша вас балует. Ну, ступайте.
Неточные совпадения
— Ах, извините; я
всё забываю, что вы все-таки
не здешний житель. На нашего исправника. Очень смешная вышла эпиграмма. Иван Ильич, ты, кажется, ее помнишь?
«Ипатовка, приют любезный»,
так начинается, — дальше тоже хорошо, только
не всё помню.
— Полно,
так ли? Ну
всё равно. (Дома старик говорил гораздо развязнее, чем в гостях.) Вам, Владимир Сергеич, вероятно, небезызвестно, что я вдовец, лишился жены; старшие детки в казенных заведениях, а со мной только две меньшеньких, да свояченица живет, женина сестра, вот вы ее сейчас увидите. Да что ж это я вас ничем
не потчую. Иван Ильич, распорядись, братец, насчет закуски… Какую вы водку предпочитать изволите?
— Прекраснейшая женщина, — подхватил Егор Капитоныч, — примерная, можно сказать, супруга и мать, насчет манер только строга. Говорит, во
всем нужен ансамбль, и будто у меня его нет. Я по-французски, вы знаете,
не говорю,
так только понимаю. Но какой же это ансамбль, которого у меня нет!
— Я уверена, что вы хорошо бы сыграли. У вас осанка
такая… важная, это для нынешних jeune premier необходимо. Мы с братом собираемся завести здесь театр. Впрочем, мы
не одни комедии будем играть, мы
всё будем играть — драмы, балеты и даже трагедии. Чем Маша
не Клеопатра или
не Федра? Посмотрите-ка на нее.
— Разве я неправду про тебя сказала? Я готова сослаться на
всех… Ну полно, полно,
не буду. А я опять-таки скажу, — продолжала Надежда Алексеевна, обратившись к Владимиру Сергеичу, — жаль, что вы едете. Правда, есть у нас один jeune premier, сам навязывается, да уж очень плох.
— Бодряков, поэт. Где ж поэту быть jeune premier? Во-первых, он
так одевается, что ужас, во-вторых, эпиграммы он пишет, а перед всякой женщиной, даже предо мной, представьте, робеет. Пришепетывает, одна рука у него всегда выше головы и уж
не знаю что. Скажите, пожалуйста, мосьё Астахов,
все ли поэты таковы?
— Точно так-с. Покойница жена моя была малороссиянка,
так же, как и сестра ее, Марья Павловна. Жена моя, сказать по правде, даже выговор
не совсем имела чистый; хотя она российским языком владела в совершенстве, однако все-таки
не совсем правильно изъяснялась; знаете там и за ы, да ха, да же; ну Марья Павловна, та еще в малых летах из родины выехала. А ведь малороссиянская кровь
всё видна,
не правда ли?
— Извольте, с удовольствием, — возразил он, принимаясь писать, — но, признаюсь, я удивляюсь, отчего эти стихи могли вам
так понравиться. Я их прочел собственно для того, чтобы показать вам, что
не все стихи бывают сладкие.
Наконец он отпустил своего Митьку и заснул, но и от этого Владимиру Сергеичу
не стало легче: Егор Капитоныч
так сильно и густо храпел, с
такими игривыми переходами от высоких тонов к самым низким, с
такими присвистываниями и даже прищелкиваниями, что, казалось, сама перегородка вздрагивала ему в ответ; бедный Владимир Сергеич чуть
не плакал. В отведенной ему комнате было очень душно, и перина, на которой он лежал, охватывала
всё его тело каким-то ползучим жаром.
Недавно вставшее солнце затопляло
всю рощу сильным, хотя и
не ярким светом; везде блестели росинки, кой-где внезапно загорались и рдели крупные капли;
всё дышало свежестью, жизнью и той невинной торжественностью первых мгновений утра, когда
всё уже
так светло и
так еще безмолвно.
Сначала
все пророчили ему скорое и неминуемое разорение;
не раз носились слухи о продаже имения Гаврилы Степаныча с молотка; но годы шли, обеды, балы, пирушки, концерты следовали друг за другом обычной чередой, новые строения, как грибы, вырастали из земли, а имение Гаврилы Степаныча с молотка все-таки
не продавалось, и сам он поживал по-прежнему, даже потолстел в последнее время.
— Все-таки ничего из этого
не выйдет…
— Ах! вы думаете, что я… того… (и он слегка качнулся вперед)… Говорят вам… он к вам завтра письмо пришлет… Вы
не возбуждаете во мне особенной симпатии, но великодушие моя слабая сторона. Да и что тут толковать… Ведь это
всё такие пустяки… А признайтесь, — прибавил он, подмигнув глазом, — вы-таки струхнули, а?
Дверь раскрылась, и вошла Марья Павловна. Владимир Сергеич встал, поклонился и от изумления
не мог произнесть слова:
так изменилась Марья Павловна с тех пор, как он ее видел в последний раз! Румянец исчез с ее похудевших щек; широкая черная кайма окружила ее глаза; горько сжались губы,
всё лицо ее, неподвижное и темное, казалось окаменелым.
Владимир Сергеич порядком-таки поскучал в тот вечер. Да и
все были
не в духе. Разговор принимал
всё такой невеселый оборот.
— Да как, батюшка, сударик мой, помешать? Ведь я когда ее хватилась, то уж ее в комнате
не было, а мое сердечко, знать, чуяло, последние-то денечки она
всё так тосковала и
не говорила ничего; да уж я знала, я прямо
так в сад и побежала, словно надоумил меня кто, слышу, вдруг бултых что-то в воду: спасите, слышу, кричит… спасите… Ох, голубчики мои! Ох, светики мои!
— Я всегда с удовольствием вспоминал те вечера, — продолжал он, — когда я имел случай (он чуть было
не сказал: честь) познакомиться с вашей сестрицей и с вами. Она очень любезная особа. Что, вы
всё так же приятно поете?
Неточные совпадения
Он знак подаст — и
все хлопочут; // Он пьет —
все пьют и
все кричат; // Он засмеется —
все хохочут; // Нахмурит брови —
все молчат; //
Так, он хозяин, это ясно: // И Тане уж
не так ужасно, // И любопытная теперь // Немного растворила дверь… // Вдруг ветер дунул, загашая // Огонь светильников ночных; // Смутилась шайка домовых; // Онегин, взорами сверкая, // Из-за стола гремя встает; //
Все встали: он к дверям идет.
Но в них
не видно перемены; //
Всё в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены //
Всё тот же тюлевый чепец; //
Всё белится Лукерья Львовна, //
Всё то же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович
так же глуп, // Семен Петрович
так же скуп, // У Пелагеи Николавны //
Всё тот же друг мосье Финмуш, // И тот же шпиц, и тот же муж; // А он,
всё клуба член исправный, //
Всё так же смирен,
так же глух // И
так же ест и пьет за двух.
А тот… но после
всё расскажем, //
Не правда ль?
Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и радость, //
Не только грусть… душа моя, // Уж никуда
не годна я… // Под старость жизнь
такая гадость…» // И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.
Что было следствием свиданья? // Увы,
не трудно угадать! // Любви безумные страданья //
Не перестали волновать // Младой души, печали жадной; // Нет, пуще страстью безотрадной // Татьяна бедная горит; // Ее постели сон бежит; // Здоровье, жизни цвет и сладость, // Улыбка, девственный покой, // Пропало
всё, что звук пустой, // И меркнет милой Тани младость: //
Так одевает бури тень // Едва рождающийся день.
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их себе представить // С «Благонамеренным» в руках! // Я шлюсь на вас, мои поэты; //
Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, //
Не все ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его
так мило искажали, // И в их устах язык чужой //
Не обратился ли в родной?