Неточные совпадения
— В этой конторе
я продал купцу Аллилуеву четыре десятины лесу
за выгодную цену».
— Скажите, пожалуйста, — спросил
я Полутыкина
за ужином, — отчего у вас Хорь живет отдельно от прочих ваших мужиков?
Калиныч (как узнал
я после) каждый день ходил с барином на охоту, носил его сумку, иногда и ружье, замечал, где садится птица, доставал воды, набирал земляники, устроивал шалаши, бегал
за дрожками; без него г-н Полутыкин шагу ступить не мог.
В течение дня он не раз заговаривал со
мною, услуживал
мне без раболепства, но
за барином наблюдал, как
за ребенком.
За ужином
я заговорил опять о Хоре да о Калиныче.
— Что у тебя
за рослый народ! — заметил
я старику.
— Дома Хорь? — раздался
за дверью знакомый голос, и Калиныч вошел в избу с пучком полевой земляники в руках, которую нарвал он для своего друга, Хоря. Старик радушно его приветствовал.
Я с изумлением поглядел на Калиныча: признаюсь,
я не ожидал таких «нежностей» от мужика.
Я с удовольствием слушал их и наблюдал
за ними.
Узнал он, что
я бывал
за границей, и любопытство его разгорелось…
Недаром в русской песенке свекровь поет: «Какой ты
мне сын, какой семьянин! не бьешь ты жены, не бьешь молодой…»
Я раз было вздумал заступиться
за невесток, попытался возбудить сострадание Хоря; но он спокойно возразил
мне, что «охота-де вам такими… пустяками заниматься, — пускай бабы ссорятся…
На четвертый день, вечером, г. Полутыкин прислал
за мной.
Сердце ваше томится ожиданьем, и вдруг — но одни охотники поймут
меня, — вдруг в глубокой тишине раздается особого рода карканье и шипенье, слышится мерный взмах проворных крыл — и вальдшнеп, красиво наклонив свой длинный нос, плавно вылетает из-за темной березы навстречу вашему выстрелу.
«Ночуем здесь, — сказал
я, — на дворе; ночь теплая; мельник
за деньги нам вышлет соломы».
Раз как-то пришлось
мне ехать с ним вдвоем в карете
за город.
Хорошо,
я не спорю, все это хорошо; но вы их не знаете, не знаете, что это
за народ.
— Давно ты замужем
за мельником? — спросил
я ее наконец.
Кроме Митрофана с его семьей да старого глухого ктитора Герасима, проживавшего Христа ради в каморочке у кривой солдатки, ни одного дворового человека не осталось в Шумихине, потому что Степушку, с которым
я намерен познакомить читателя, нельзя было считать ни
за человека вообще, ни
за дворового в особенности.
Кампельмейстера из немцев держал, да зазнался больно немец; с господами
за одним столом кушать захотел, так и велели их сиятельство прогнать его с Богом: у
меня и так, говорит, музыканты свое дело понимают.
Я оглянулся и увидал мужика лет пятидесяти, запыленного, в рубашке, в лаптях, с плетеной котомкой и армяком
за плечами.
— Умер. Покойник, — прибавил мужик, помолчав, — у
меня в Москве в извозчиках жил;
за меня, признаться, и оброк взносил.
— Что барин? Прогнал
меня! Говорит, как смеешь прямо ко
мне идти: на то есть приказчик; ты, говорит, сперва приказчику обязан донести… да и куда
я тебя переселю? Ты, говорит, сперва недоимку
за себя взнеси. Осерчал вовсе.
— Зачем
я к нему пойду?..
За мной и так недоимка. Сын-то у
меня перед смертию с год хворал, так и
за себя оброку не взнес… Да
мне с полугоря: взять-то с
меня нечего… Уж, брат, как ты там ни хитри, — шалишь: безответная моя голова! (Мужик рассмеялся.) Уж он там как ни мудри, Кинтильян-то Семеныч, а уж…
К счастью, лихорадка застигла
меня в уездном городе, в гостинице;
я послал
за доктором.
Да вот в чем дело: пишет ко
мне помещица, вдова; говорит, дескать, дочь умирает, приезжайте, ради самого Господа Бога нашего, и лошади, дескать,
за вами присланы.
Вот
я лег, только не могу заснуть, — что
за чудеса!
Матушка ваша
за мною в город посылали; мы вам кровь пустили, сударыня; теперь извольте почивать, а дня этак через два мы вас, даст Бог, на ноги поставим».
Она посмотрела на
меня, да как возьмет
меня вдруг
за руку.
Чувствую
я, что больная моя себя губит; вижу, что не совсем она в памяти; понимаю также и то, что не почитай она себя при смерти, — не подумала бы она обо
мне; а то ведь, как хотите, жутко умирать в двадцать пять лет, никого не любивши: ведь вот что ее мучило, вот отчего она, с отчаянья, хоть
за меня ухватилась, — понимаете теперь?
Лекарь отвернулся;
я взял его
за руку.
Однажды, скитаясь с Ермолаем по полям
за куропатками, завидел
я в стороне заброшенный сад и отправился туда. Только что
я вошел в опушку, вальдшнеп со стуком поднялся из куста;
я выстрелил, и в то же мгновенье, в нескольких шагах от
меня, раздался крик: испуганное лицо молодой девушки выглянуло из-за деревьев и тотчас скрылось. Ермолай подбежал ко
мне. «Что вы здесь стреляете: здесь живет помещик».
Я отвечал, что отвечают в таких случаях, и отправился вслед
за ним.
Я пошел
за ним. В гостиной, на середнем диване, сидела старушка небольшого росту, в коричневом платье и белом чепце, с добреньким и худеньким лицом, робким и печальным взглядом.
За столом Радилов, который лет десять служил в армейском пехотном полку и в Турцию ходил, пустился в рассказы;
я слушал его со вниманием и украдкой наблюдал
за Ольгой.
Чем более
я наблюдал
за Радиловым, тем более
мне казалось, что он принадлежал к числу таких людей.
«Что ж это
за помещик наконец!» — думал
я.
Я с большим вниманием смотрел на нее теперь, чем
за обедом.
Я тогда был мальчишка маленький, босиком
за ним побежал.
Вот и поднимется и говорит: «
За здравие моего старшего сына, он у
меня самый почтительный!» — и заплачет.
— А что
за человек был этот Бауш? — спросил
я после некоторого молчанья.
— Растолкуйте
мне, пожалуйста, что
за чудеса такие?
— Напой его чаем, баловница, — закричал ей вслед Овсяников… — Не глупый малый, — продолжал он, — и душа добрая, только
я боюсь
за него… А впрочем, извините, что так долго вас пустяками занимал.
— Вот, дети, — сказал он им, — учитель вам сыскан. Вы всё приставали ко
мне: выучи-де нас музыке и французскому диалекту: вот вам и француз, и на фортопьянах играет… Ну, мусье, — продолжал он, указывая на дрянные фортепьянишки, купленные им
за пять лет у жида, который, впрочем, торговал одеколоном, — покажи нам свое искусство: жуэ!
Хотя для настоящего охотника дикая утка не представляет ничего особенно пленительного, но,
за неименьем пока другой дичи (дело было в начале сентября: вальдшнепы еще не прилетали, а бегать по полям
за куропатками
мне надоело),
я послушался моего охотника и отправился в Льгов.
Я присел на могилу в ожидании Ермолая. Владимир отошел, для приличия, несколько в сторону и тоже сел. Сучок продолжал стоять на месте, повеся голову и сложив, по старой привычке, руки
за спиной.
— Нет, батюшка, не был. Татьяна Васильевна покойница — царство ей небесное! — никому не позволяла жениться. Сохрани Бог! Бывало, говорит: «Ведь живу же
я так, в девках, что
за баловство! чего им надо?»
В такой точно день охотился
я однажды
за тетеревами в Чернском уезде, Тульской губернии.
Я добрался наконец до угла леса, но там не было никакой дороги: какие-то некошеные, низкие кусты широко расстилались передо
мною, а
за ними далёко-далёко виднелось пустынное поле.
Я опять остановился. «Что
за притча?.. Да где же
я?»
Я стал припоминать, как и куда ходил в течение дня… «Э! да это Парахинские кусты! — воскликнул
я наконец, — точно! вон это, должно быть, Синдеевская роща… Да как же это
я сюда зашел? Так далеко?.. Странно! Теперь опять нужно вправо взять».
Уже
я с трудом различал отдаленные предметы; поле неясно белело вокруг;
за ним, с каждым мгновением надвигаясь громадными клубами, вздымался угрюмый мрак.
Что
я было принял
за рощу, оказалось темным и круглым бугром.
Я решился подойти к огонькам и, в обществе тех людей, которых принял
за гуртовщиков, дождаться зари.
Неточные совпадения
Анна Андреевна. Что тут пишет он
мне в записке? (Читает.)«Спешу тебя уведомить, душенька, что состояние мое было весьма печальное, но, уповая на милосердие божие,
за два соленые огурца особенно и полпорции икры рубль двадцать пять копеек…» (Останавливается.)
Я ничего не понимаю: к чему же тут соленые огурцы и икра?
Хлестаков (защищая рукою кушанье).Ну, ну, ну… оставь, дурак! Ты привык там обращаться с другими:
я, брат, не такого рода! со
мной не советую… (Ест.)Боже мой, какой суп! (Продолжает есть.)
Я думаю, еще ни один человек в мире не едал такого супу: какие-то перья плавают вместо масла. (Режет курицу.)Ай, ай, ай, какая курица! Дай жаркое! Там супу немного осталось, Осип, возьми себе. (Режет жаркое.)Что это
за жаркое? Это не жаркое.
Хлестаков. Право, не знаю. Ведь мой отец упрям и глуп, старый хрен, как бревно.
Я ему прямо скажу: как хотите,
я не могу жить без Петербурга.
За что ж, в самом деле,
я должен погубить жизнь с мужиками? Теперь не те потребности; душа моя жаждет просвещения.
Анна Андреевна. После? Вот новости — после!
Я не хочу после…
Мне только одно слово: что он, полковник? А? (С пренебрежением.)Уехал!
Я тебе вспомню это! А все эта: «Маменька, маменька, погодите, зашпилю сзади косынку;
я сейчас». Вот тебе и сейчас! Вот тебе ничего и не узнали! А все проклятое кокетство; услышала, что почтмейстер здесь, и давай пред зеркалом жеманиться: и с той стороны, и с этой стороны подойдет. Воображает, что он
за ней волочится, а он просто тебе делает гримасу, когда ты отвернешься.
Анна Андреевна. Ну что ты? к чему? зачем? Что
за ветреность такая! Вдруг вбежала, как угорелая кошка. Ну что ты нашла такого удивительного? Ну что тебе вздумалось? Право, как дитя какое-нибудь трехлетнее. Не похоже, не похоже, совершенно не похоже на то, чтобы ей было восемнадцать лет.
Я не знаю, когда ты будешь благоразумнее, когда ты будешь вести себя, как прилично благовоспитанной девице; когда ты будешь знать, что такое хорошие правила и солидность в поступках.