Неточные совпадения
— В этой конторе
я продал купцу Аллилуеву четыре десятины лесу
за выгодную цену».
— Скажите, пожалуйста, — спросил
я Полутыкина
за ужином, — отчего у вас Хорь живет отдельно от прочих ваших мужиков?
Калиныч (как узнал
я после) каждый день ходил с барином на охоту, носил его сумку, иногда и ружье, замечал, где садится птица, доставал воды, набирал земляники, устроивал шалаши, бегал
за дрожками; без него г-н Полутыкин шагу ступить не мог.
В течение дня он не раз заговаривал со
мною, услуживал
мне без раболепства, но
за барином наблюдал, как
за ребенком.
За ужином
я заговорил опять о Хоре да о Калиныче.
— Что у тебя
за рослый народ! — заметил
я старику.
— Дома Хорь? — раздался
за дверью знакомый голос, и Калиныч вошел в избу с пучком полевой земляники в руках, которую нарвал он для своего друга, Хоря. Старик радушно его приветствовал.
Я с изумлением поглядел на Калиныча: признаюсь,
я не ожидал таких «нежностей» от мужика.
Я с удовольствием слушал их и наблюдал
за ними.
Узнал он, что
я бывал
за границей, и любопытство его разгорелось…
Недаром в русской песенке свекровь поет: «Какой ты
мне сын, какой семьянин! не бьешь ты жены, не бьешь молодой…»
Я раз было вздумал заступиться
за невесток, попытался возбудить сострадание Хоря; но он спокойно возразил
мне, что «охота-де вам такими… пустяками заниматься, — пускай бабы ссорятся…
На четвертый день, вечером, г. Полутыкин прислал
за мной.
Сердце ваше томится ожиданьем, и вдруг — но одни охотники поймут
меня, — вдруг в глубокой тишине раздается особого рода карканье и шипенье, слышится мерный взмах проворных крыл — и вальдшнеп, красиво наклонив свой длинный нос, плавно вылетает из-за темной березы навстречу вашему выстрелу.
«Ночуем здесь, — сказал
я, — на дворе; ночь теплая; мельник
за деньги нам вышлет соломы».
Раз как-то пришлось
мне ехать с ним вдвоем в карете
за город.
Хорошо,
я не спорю, все это хорошо; но вы их не знаете, не знаете, что это
за народ.
— Давно ты замужем
за мельником? — спросил
я ее наконец.
Кроме Митрофана с его семьей да старого глухого ктитора Герасима, проживавшего Христа ради в каморочке у кривой солдатки, ни одного дворового человека не осталось в Шумихине, потому что Степушку, с которым
я намерен познакомить читателя, нельзя было считать ни
за человека вообще, ни
за дворового в особенности.
Кампельмейстера из немцев держал, да зазнался больно немец; с господами
за одним столом кушать захотел, так и велели их сиятельство прогнать его с Богом: у
меня и так, говорит, музыканты свое дело понимают.
Я оглянулся и увидал мужика лет пятидесяти, запыленного, в рубашке, в лаптях, с плетеной котомкой и армяком
за плечами.
— Умер. Покойник, — прибавил мужик, помолчав, — у
меня в Москве в извозчиках жил;
за меня, признаться, и оброк взносил.
— Что барин? Прогнал
меня! Говорит, как смеешь прямо ко
мне идти: на то есть приказчик; ты, говорит, сперва приказчику обязан донести… да и куда
я тебя переселю? Ты, говорит, сперва недоимку
за себя взнеси. Осерчал вовсе.
— Зачем
я к нему пойду?..
За мной и так недоимка. Сын-то у
меня перед смертию с год хворал, так и
за себя оброку не взнес… Да
мне с полугоря: взять-то с
меня нечего… Уж, брат, как ты там ни хитри, — шалишь: безответная моя голова! (Мужик рассмеялся.) Уж он там как ни мудри, Кинтильян-то Семеныч, а уж…
К счастью, лихорадка застигла
меня в уездном городе, в гостинице;
я послал
за доктором.
Да вот в чем дело: пишет ко
мне помещица, вдова; говорит, дескать, дочь умирает, приезжайте, ради самого Господа Бога нашего, и лошади, дескать,
за вами присланы.
Вот
я лег, только не могу заснуть, — что
за чудеса!
Матушка ваша
за мною в город посылали; мы вам кровь пустили, сударыня; теперь извольте почивать, а дня этак через два мы вас, даст Бог, на ноги поставим».
Она посмотрела на
меня, да как возьмет
меня вдруг
за руку.
Чувствую
я, что больная моя себя губит; вижу, что не совсем она в памяти; понимаю также и то, что не почитай она себя при смерти, — не подумала бы она обо
мне; а то ведь, как хотите, жутко умирать в двадцать пять лет, никого не любивши: ведь вот что ее мучило, вот отчего она, с отчаянья, хоть
за меня ухватилась, — понимаете теперь?
Лекарь отвернулся;
я взял его
за руку.
Однажды, скитаясь с Ермолаем по полям
за куропатками, завидел
я в стороне заброшенный сад и отправился туда. Только что
я вошел в опушку, вальдшнеп со стуком поднялся из куста;
я выстрелил, и в то же мгновенье, в нескольких шагах от
меня, раздался крик: испуганное лицо молодой девушки выглянуло из-за деревьев и тотчас скрылось. Ермолай подбежал ко
мне. «Что вы здесь стреляете: здесь живет помещик».
Я отвечал, что отвечают в таких случаях, и отправился вслед
за ним.
Я пошел
за ним. В гостиной, на середнем диване, сидела старушка небольшого росту, в коричневом платье и белом чепце, с добреньким и худеньким лицом, робким и печальным взглядом.
За столом Радилов, который лет десять служил в армейском пехотном полку и в Турцию ходил, пустился в рассказы;
я слушал его со вниманием и украдкой наблюдал
за Ольгой.
Чем более
я наблюдал
за Радиловым, тем более
мне казалось, что он принадлежал к числу таких людей.
«Что ж это
за помещик наконец!» — думал
я.
Я с большим вниманием смотрел на нее теперь, чем
за обедом.
Я тогда был мальчишка маленький, босиком
за ним побежал.
Вот и поднимется и говорит: «
За здравие моего старшего сына, он у
меня самый почтительный!» — и заплачет.
— А что
за человек был этот Бауш? — спросил
я после некоторого молчанья.
— Растолкуйте
мне, пожалуйста, что
за чудеса такие?
— Напой его чаем, баловница, — закричал ей вслед Овсяников… — Не глупый малый, — продолжал он, — и душа добрая, только
я боюсь
за него… А впрочем, извините, что так долго вас пустяками занимал.
— Вот, дети, — сказал он им, — учитель вам сыскан. Вы всё приставали ко
мне: выучи-де нас музыке и французскому диалекту: вот вам и француз, и на фортопьянах играет… Ну, мусье, — продолжал он, указывая на дрянные фортепьянишки, купленные им
за пять лет у жида, который, впрочем, торговал одеколоном, — покажи нам свое искусство: жуэ!
Хотя для настоящего охотника дикая утка не представляет ничего особенно пленительного, но,
за неименьем пока другой дичи (дело было в начале сентября: вальдшнепы еще не прилетали, а бегать по полям
за куропатками
мне надоело),
я послушался моего охотника и отправился в Льгов.
Я присел на могилу в ожидании Ермолая. Владимир отошел, для приличия, несколько в сторону и тоже сел. Сучок продолжал стоять на месте, повеся голову и сложив, по старой привычке, руки
за спиной.
— Нет, батюшка, не был. Татьяна Васильевна покойница — царство ей небесное! — никому не позволяла жениться. Сохрани Бог! Бывало, говорит: «Ведь живу же
я так, в девках, что
за баловство! чего им надо?»
В такой точно день охотился
я однажды
за тетеревами в Чернском уезде, Тульской губернии.
Я добрался наконец до угла леса, но там не было никакой дороги: какие-то некошеные, низкие кусты широко расстилались передо
мною, а
за ними далёко-далёко виднелось пустынное поле.
Я опять остановился. «Что
за притча?.. Да где же
я?»
Я стал припоминать, как и куда ходил в течение дня… «Э! да это Парахинские кусты! — воскликнул
я наконец, — точно! вон это, должно быть, Синдеевская роща… Да как же это
я сюда зашел? Так далеко?.. Странно! Теперь опять нужно вправо взять».
Уже
я с трудом различал отдаленные предметы; поле неясно белело вокруг;
за ним, с каждым мгновением надвигаясь громадными клубами, вздымался угрюмый мрак.
Что
я было принял
за рощу, оказалось темным и круглым бугром.
Я решился подойти к огонькам и, в обществе тех людей, которых принял
за гуртовщиков, дождаться зари.
Неточные совпадения
Богат, хорош собою, Ленский // Везде был принят как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили своих //
За полурусского соседа; // Взойдет ли он, тотчас беседа // Заводит слово стороной // О скуке жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (Бог мой!): // Приди в чертог ко
мне златой!..
Порой дождливою намедни //
Я, завернув на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков ли был
я, расцветая? // Скажи, фонтан Бахчисарая! // Такие ль мысли
мне на ум // Навел твой бесконечный шум, // Когда безмолвно пред тобою // Зарему
я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три года, вслед
за мною, // Скитаясь в той же стороне, // Онегин вспомнил обо
мне.
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; //
За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого
я пьян бывал!
Вдовы Клико или Моэта // Благословенное вино // В бутылке мерзлой для поэта // На стол тотчас принесено. // Оно сверкает Ипокреной; // Оно своей игрой и пеной // (Подобием того-сего) //
Меня пленяло:
за него // Последний бедный лепт, бывало, // Давал
я. Помните ль, друзья? // Его волшебная струя // Рождала глупостей не мало, // А сколько шуток и стихов, // И споров, и веселых снов!
Но
я отстал от их союза // И вдаль бежал… Она
за мной. // Как часто ласковая муза //
Мне услаждала путь немой // Волшебством тайного рассказа! // Как часто по скалам Кавказа // Она Ленорой, при луне, // Со
мной скакала на коне! // Как часто по брегам Тавриды // Она
меня во мгле ночной // Водила слушать шум морской, // Немолчный шепот Нереиды, // Глубокий, вечный хор валов, // Хвалебный гимн отцу миров.