Неточные совпадения
Мы с ним толковали о посеве, об урожае, о крестьянском быте… Он со мной все как будто соглашался; только потом мне становилось совестно, и я чувствовал,
что говорю не то… Так оно как-то странно выходило. Хорь выражался иногда мудрено, должно быть из осторожности… Вот
вам образчик нашего разговора...
Пеньку продавать их дело, и они ее точно продают, — не в городе, в город надо самим тащиться, а приезжим торгашам, которые, за неимением безмена, считают пуд в сорок горстей — а
вы знаете,
что за горсть и
что за ладонь у русского человека, особенно, когда он «усердствует»!
Всех его расспросов я передать
вам не могу, да и незачем; но из наших разговоров я вынес одно убежденье, которого, вероятно, никак не ожидают читатели, — убежденье,
что Петр Великий был по преимуществу русский человек, русский именно в своих преобразованиях.
Недаром в русской песенке свекровь поет: «Какой ты мне сын, какой семьянин! не бьешь ты жены, не бьешь молодой…» Я раз было вздумал заступиться за невесток, попытался возбудить сострадание Хоря; но он спокойно возразил мне,
что «охота-де
вам такими… пустяками заниматься, — пускай бабы ссорятся…
— «Отчего не велит?» — «Да боится;
вы охотники;
чего доброго, мельницу зажжете; вишь, у
вас снаряды какие».
Россия
вам, господа, незнакома, вот
что!..
Хорошо, я не спорю, все это хорошо; но
вы их не знаете, не знаете,
что это за народ.
Вы ведь знаете,
что у меня за жена; кажется, женщину добрее ее найти трудно, согласитесь сами.
Ведь
вам говорить нечего —
вы знаете,
что у меня за жена: ангел во плоти, доброта неизъяснимая…
«
Что такое случилось?» — «Арина…»
Вы понимаете… я стыжусь выговорить.
— Так-с… А
что это у
вас песик аглицкий али фурлянский какой?
Да вот в
чем дело: пишет ко мне помещица, вдова; говорит, дескать, дочь умирает, приезжайте, ради самого Господа Бога нашего, и лошади, дескать, за
вами присланы.
— «Да
вы меня прикажете разбудить, коли
что случится?» — «Прикажу, прикажу».
Скажу
вам без обиняков, больная моя… как бы это того… ну, полюбила,
что ли, меня… или нет, не то чтобы полюбила… а, впрочем… право, как это, того-с…
Вы не медик, милостивый государь;
вы понять не можете,
что происходит в душе нашего брата, особенно на первых порах, когда он начинает догадываться,
что болезнь-то его одолевает.
Признаюсь
вам откровенно — теперь не для
чего скрываться — влюбился я в мою больную.
«Да, говорит,
вы добрый,
вы хороший человек,
вы не то,
что наши соседи… нет,
вы не такой…
Как это я до сих пор
вас не знала!» — «Александра Андреевна, успокойтесь, говорю… я, поверьте, чувствую, я не знаю,
чем заслужил… только
вы успокойтесь, ради Бога, успокойтесь… все хорошо будет,
вы будете здоровы».
А между тем, должен я
вам сказать, — прибавил лекарь, нагнувшись вперед и подняв кверху брови, —
что с соседями они мало водились оттого,
что мелкие им не под стать приходились, а с богатыми гордость запрещала знаться.
«
Что с
вами?» — «Доктор, ведь я умру?» — «Помилуй Бог!» — «Нет, доктор, нет, пожалуйста, не говорите мне,
что я буду жива… не говорите… если б
вы знали… послушайте, ради Бога не скрывайте от меня моего положения! — а сама так скоро дышит.
— Если я буду знать наверное,
что я умереть должна… я
вам тогда все скажу, все!» — «Александра Андреевна, помилуйте!» — «Послушайте, ведь я не спала нисколько, я давно на
вас гляжу… ради Бога… я
вам верю,
вы человек добрый,
вы честный человек, заклинаю
вас всем,
что есть святого на свете, — скажите мне правду!
Доктор, ради Бога скажите, я в опасности?» — «
Что я
вам скажу, Александра Андреевна, — помилуйте!» — «Ради Бога, умоляю
вас!» — «Не могу скрыть от
вас, Александра Андреевна,
вы точно в опасности, но Бог милостив…» — «Я умру, я умру…» И она словно обрадовалась, лицо такое веселое стало; я испугался.
«Слышите ли, я люблю
вас…» — «Александра Андреевна,
чем же я заслужил!» — «Нет, нет,
вы меня не понимаете… ты меня не понимаешь…» И вдруг она протянула руки, схватила меня за голову и поцеловала…
— Эх! — сказал он, — давайте-ка о чем-нибудь другом говорить или не хотите ли в преферансик по маленькой? Нашему брату, знаете ли, не след таким возвышенным чувствованиям предаваться. Наш брат думай об одном: как бы дети не пищали да жена не бранилась. Ведь я с тех пор в законный, как говорится, брак вступить успел… Как же… Купеческую дочь взял: семь тысяч приданого. Зовут ее Акулиной; Трифону-то под стать. Баба, должен я
вам сказать, злая, да благо спит целый день… А
что ж преферанс?
Правда,
вы в то же самое время чувствовали,
что подружиться, действительно сблизиться он ни с кем не мог, и не мог не оттого,
что вообще не нуждался в других людях, а оттого,
что вся жизнь его ушла на время внутрь.
—
Что ж, может быть,
вы правы.
— Нет, старого времени мне особенно хвалить не из
чего. Вот хоть бы, примером сказать,
вы помещик теперь, такой же помещик, как ваш покойный дедушка, а уж власти
вам такой не будет! да и
вы сами не такой человек. Нас и теперь другие господа притесняют; но без этого обойтись, видно, нельзя. Перемелется — авось мука будет. Нет, уж я теперь не увижу,
чего в молодости насмотрелся.
Ведь вот
вы, может, знаете, — да как
вам своей земли не знать, — клин-то,
что идет от Чеплыгина к Малинину?..
Вот вашему дедушке и донесли,
что Петр Овсяников, мол, на
вас жалуется: землю, вишь, отнять изволили…
Нет, скажу
вам:
чем мельче звание, тем строже себя держи, а то как раз себя замараешь.
Ведь вот
вы, может, знаете Королева, Александра Владимировича, —
чем не дворянин?
Кричит: «Нет! меня
вам не провести! нет, не на того наткнулись! планы сюда! землемера мне подайте, христопродавца подайте сюда!» — «Да какое, наконец, ваше требование?» — «Вот дурака нашли! эка!
вы думаете: я
вам так-таки сейчас мое требование и объявлю?.. нет,
вы планы сюда подайте, вот
что!» А сам рукой стучит по планам.
И мужики надеялись, думали: «Шалишь, брат! ужо тебя к ответу потянут, голубчика; вот ты ужо напляшешься, жила ты этакой!..» А вместо того вышло — как
вам доложить? сам Господь не разберет,
что такое вышло!
— Нет, уж вот от этого увольте, — поспешно проговорил он, — право… и сказал бы
вам… да
что! (Овсяников рукой махнул.) Станемте лучше чай кушать… Мужики, как есть мужики; а впрочем, правду сказать, как же и быть-то нам?
— Ну, подите
вы, — продолжал он, обращаясь ко мне, —
что прикажете делать с сродственниками?
— А
что ж, дядюшка, не
вы ли сами мне говорить изволили…
— Оно, пожалуй,
что так, — с улыбкой сказал Митя… — Ах, да! чуть было не забыл: Фунтиков, Антон Парфеныч, к себе
вас в воскресенье просит откушать.
— Напой его чаем, баловница, — закричал ей вслед Овсяников… — Не глупый малый, — продолжал он, — и душа добрая, только я боюсь за него… А впрочем, извините,
что так долго
вас пустяками занимал.
Он
вас выслушивал, он соглашался с
вами совершенно, но все-таки не терял чувства собственного достоинства и как будто хотел
вам дать знать,
что и он может, при случае, изъявить свое мнение.
— А
что нас-то купила.
Вы не изволите знать: Алена Тимофевна, толстая такая… немолодая.
— А
вы не знаете? Вот меня возьмут и нарядят; я так и хожу наряженный, или стою, или сижу, как там придется. Говорят: вот
что говори, — я и говорю. Раз слепого представлял… Под каждую веку мне по горошине положили… Как же!
— Ну, — промолвил я, — видал ты, Кузьма, виды на своем веку!
Что ж ты теперь в рыболовах делаешь, коль у
вас рыбы нету?
Пришлось нам с братом Авдюшкой, да с Федором Михеевским, да с Ивашкой Косым, да с другим Ивашкой,
что с Красных Холмов, да еще с Ивашкой Сухоруковым, да еще были там другие ребятишки; всех было нас ребяток человек десять — как есть вся смена; но а пришлось нам в рольне заночевать, то есть не то чтобы этак пришлось, а Назаров, надсмотрщик, запретил; говорит: «
Что, мол,
вам, ребяткам, домой таскаться; завтра работы много, так
вы, ребятки, домой не ходите».
— Нет, я
вам что, братцы, расскажу, — заговорил Костя тонким голоском, — послушайте-ка, намеднись
что тятя при мне рассказывал.
— Эх
вы, вороны! — крикнул Павел, —
чего всполохнулись? Посмотрите-ка, картошки сварились. (Все пододвинулись к котельчику и начали есть дымящийся картофель; один Ваня не шевельнулся.)
Что же ты? — сказал Павел.
— А слыхали
вы, ребятки, — начал Ильюша, —
что намеднись у нас на Варнавицах приключилось?
— А скажи, пожалуй, Павлуша, — начал Федя, —
что, у
вас тоже в Шаламове было видать предвиденье-то небесное [Так мужики называют у нас солнечное затмение. — Примеч. авт.]?
Барин-то наш, хоша и толковал нам напредки,
что, дескать, будет
вам предвиденье, а как затемнело, сам, говорят, так перетрусился,
что на-поди.
— А
вы кто такие? охотники,
что ли? — спросил он, окинув меня взором с ног до головы.