Неточные совпадения
Овсяников всегда спал после обеда, ходил в баню по субботам, читал одни духовные
книги (причем с важностью надевал на нос круглые серебряные очки), вставал
и ложился рано.
И вот чему удивляться надо: бывали у нас
и такие помещики, отчаянные господа, гуляки записные, точно; одевались почитай что кучерами
и сами плясали, на гитаре играли, пели
и пили с дворовыми людишками, с крестьянами пировали; а ведь этот-то, Василий-то Николаич, словно красная девушка: все
книги читает али пишет, а не то вслух канты произносит, — ни с кем не разговаривает, дичится, знай себе по саду гуляет, словно скучает или грустит.
Одевается он отлично
и со вкусом; выписывает французские
книги, рисунки
и газеты, но до чтения небольшой охотник: «Вечного жида» едва осилил.
Толстяк подошел к столу, сел, раскрыл
книгу, достал счеты
и начал откидывать
и прикидывать костяшки, действуя не указательным, но третьим пальцем правой руки: оно приличнее.
И дом у него старинной постройки; в передней, как следует, пахнет квасом, сальными свечами
и кожей; тут же направо буфет с трубками
и утиральниками; в столовой фамильные портреты, мухи, большой горшок ерани
и кислые фортепьяны; в гостиной три дивана, три стола, два зеркала
и сиплые часы, с почерневшей эмалью
и бронзовыми, резными стрелками; в кабинете стол с бумагами, ширмы синеватого цвета с наклеенными картинками, вырезанными из разных сочинений прошедшего столетия, шкафы с вонючими
книгами, пауками
и черной пылью, пухлое кресло, итальянское окно да наглухо заколоченная дверь в сад…
— Нет, не читает; да
и правду сказать,
книги не для нее печатаются…
Немец заметил страницу, встал, положил
книгу в карман
и сел, не без труда, на свою куцую, бракованную кобылу, которая визжала
и подбрыкивала от малейшего прикосновения; Архип встрепенулся, задергал разом обоими поводьями, заболтал ногами
и сдвинул наконец с места свою ошеломленную
и придавленную лошаденку.
Правда: комнатка твоя выходила в сад; черемухи, яблони, липы сыпали тебе на стол, на чернильницу, на
книги свои легкие цветки; на стене висела голубая шелковая подушечка для часов, подаренная тебе в прощальный час добренькой, чувствительной немочкой, гувернанткой с белокурыми кудрями
и синими глазками; иногда заезжал к тебе старый друг из Москвы
и приводил тебя в восторг чужими или даже своими стихами; но одиночество, но невыносимое рабство учительского звания, невозможность освобождения, но бесконечные осени
и зимы, но болезнь неотступная…
За
книгу он, разумеется, не берется,
и на другое утро та же повторяется история.
Да помилуйте, — продолжал он, опять переменив голос, словно оправдываясь
и робея, — где же нашему брату изучать то, чего еще ни один умница в
книгу не вписал!
Кружок — да это пошлость
и скука под именем братства
и дружбы, сцепление недоразумений
и притязаний под предлогом откровенности
и участия; в кружке, благодаря праву каждого приятеля во всякое время
и во всякий час запускать свои неумытые пальцы прямо во внутренность товарища, ни у кого нет чистого, нетронутого места на душе; в кружке поклоняются пустому краснобаю, самолюбивому умнику, довременному старику, носят на руках стихотворца бездарного, но с «затаенными» мыслями; в кружке молодые, семнадцатилетние малые хитро
и мудрено толкуют о женщинах
и любви, а перед женщинами молчат или говорят с ними, словно с
книгой, — да
и о чем говорят!
Во-первых, нечего
и говорить, что собственно Европы, европейского быта я не узнал ни на волос; я слушал немецких профессоров
и читал немецкие
книги на самом месте рождения их… вот в чем состояла вся разница.
У обеих сестер была еще другая комнатка, общая их спальня, с двумя невинными деревянными кроватками, желтоватыми альбомцами, резедой, с портретами приятелей
и приятельниц, рисованных карандашом довольно плохо (между ними отличался один господин с необыкновенно энергическим выражением лица
и еще более энергическою подписью, в юности своей возбудивший несоразмерные ожидания, а кончивший, как все мы — ничем), с бюстами Гете
и Шиллера, немецкими
книгами, высохшими венками
и другими предметами, оставленными на память.
Да
и в самом деле, вы посудите: безденежье меня приковывало к ненавистной мне деревне; ни хозяйство, ни служба, ни литература — ничто ко мне не пристало; помещиков я чуждался,
книги мне опротивели; для водянисто-пухлых
и болезненно-чувствительных барышень, встряхивающих кудрями
и лихорадочно твердящих слово «жызнь», я не представлял ничего занимательного с тех пор, как перестал болтать
и восторгаться; уединиться совершенно я не умел
и не мог…
— Ну, зимою, конечно, мне хуже: потому — темно; свечку зажечь жалко, да
и к чему? Я хоть грамоте знаю
и читать завсегда охоча была, но что читать?
Книг здесь нет никаких, да хоть бы
и были, как я буду держать ее, книгу-то? Отец Алексей мне, для рассеянности, принес календарь, да видит, что пользы нет, взял да унес опять. Однако хоть
и темно, а все слушать есть что: сверчок затрещит али мышь где скрестись станет. Вот тут-то хорошо: не думать!
Неточные совпадения
Он в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, // В окно смотрел
и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой //
И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, // В иные
книги не глядел.
Домой приехав, пистолеты // Он осмотрел, потом вложил // Опять их в ящик
и, раздетый, // При свечке, Шиллера открыл; // Но мысль одна его объемлет; // В нем сердце грустное не дремлет: // С неизъяснимою красой // Он видит Ольгу пред собой. // Владимир
книгу закрывает, // Берет перо; его стихи, // Полны любовной чепухи, // Звучат
и льются. Их читает // Он вслух, в лирическом жару, // Как Дельвиг пьяный на пиру.
Татьяна взором умиленным // Вокруг себя на всё глядит, //
И всё ей кажется бесценным, // Всё душу томную живит // Полумучительной отрадой: //
И стол с померкшею лампадой, //
И груда
книг,
и под окном // Кровать, покрытая ковром, //
И вид в окно сквозь сумрак лунный, //
И этот бледный полусвет, //
И лорда Байрона портрет, //
И столбик с куклою чугунной // Под шляпой с пасмурным челом, // С руками, сжатыми крестом.
Воображаясь героиней // Своих возлюбленных творцов, // Кларисой, Юлией, Дельфиной, // Татьяна в тишине лесов // Одна с опасной
книгой бродит, // Она в ней ищет
и находит // Свой тайный жар, свои мечты, // Плоды сердечной полноты, // Вздыхает
и, себе присвоя // Чужой восторг, чужую грусть, // В забвенье шепчет наизусть // Письмо для милого героя… // Но наш герой, кто б ни был он, // Уж верно был не Грандисон.
Но та, сестры не замечая, // В постеле с
книгою лежит, // За листом лист перебирая, //
И ничего не говорит. // Хоть не являла
книга эта // Ни сладких вымыслов поэта, // Ни мудрых истин, ни картин, // Но ни Виргилий, ни Расин, // Ни Скотт, ни Байрон, ни Сенека, // Ни даже Дамских Мод Журнал // Так никого не занимал: // То был, друзья, Мартын Задека, // Глава халдейских мудрецов, // Гадатель, толкователь снов.