Неточные совпадения
И чтобы все уж и было в порядке: и
лошади чтоб были в порядке, и псари
как следует, в порядке, и всё.
Сперва они покалякали о том и сем, о завтрашних работах, о
лошадях; но вдруг Федя обратился к Ильюше и,
как бы возобновляя прерванный разговор, спросил его...
Старик неохотно встал и вышел за мной на улицу. Кучер мой находился в раздраженном состоянии духа: он собрался было попоить
лошадей, но воды в колодце оказалось чрезвычайно мало, и вкус ее был нехороший, а это,
как говорят кучера, первое дело… Однако при виде старика он осклабился, закивал головой и воскликнул...
Я тотчас сообщил кучеру его предложение; Ерофей объявил свое согласие и въехал на двор. Пока он с обдуманной хлопотливостью отпрягал
лошадей, старик стоял, прислонясь плечом к воротам, и невесело посматривал то на него, то на меня. Он
как будто недоумевал: его, сколько я мог заметить, не слишком радовало наше внезапное посещение.
Совсем отлукавилась
лошадь, а ведь
какой прежде согласный был живот…
Тотчас привели нам верховых
лошадей; мы поехали в лес, или,
как у нас говорится, в «заказ».
— Немного? Он у одних хлыновских восемьдесят десятин нанимает, да у наших сто двадцать; вот те и целых полтораста десятин. Да он не одной землей промышляет: и
лошадьми промышляет, и скотом, и дегтем, и маслом, и пенькой, и чем-чем… Умен, больно умен, и богат же, бестия! Да вот чем плох — дерется. Зверь — не человек; сказано: собака, пес,
как есть пес.
— Ну,
как знаете. Самовар бы я вам поставил, да чаю у меня нету… Пойду посмотрю, что ваша
лошадь.
В улицах, образованных телегами, толпились люди всякого звания, возраста и вида: барышники, в синих кафтанах и высоких шапках, лукаво высматривали и выжидали покупщиков; лупоглазые, кудрявые цыгане метались взад и вперед,
как угорелые, глядели
лошадям в зубы, поднимали им ноги и хвосты, кричали, бранились, служили посредниками, метали жребий или увивались около какого-нибудь ремонтера в фуражке и военной шинели с бобром.
Мужики, в изорванных под мышками тулупах, отчаянно продирались сквозь толпу, наваливались десятками на телегу, запряженную
лошадью, которую следовало «спробовать», или, где-нибудь в стороне, при помощи увертливого цыгана, торговались до изнеможения, сто раз сряду хлопали друг друга по рукам, настаивая каждый на своей цене, между тем
как предмет их спора, дрянная лошаденка, покрытая покоробленной рогожей, только что глазами помаргивала,
как будто дело шло не о ней…
Баклагой,
как мне потом сказали, прозывался молодой, красивый и чрезвычайно избалованный ямщик; князь его любил, дарил ему
лошадей, гонялся с ним, проводил с ним целые ночи… Этого самого князя, бывшего шалуна и мота, вы бы теперь не узнали…
Как он раздушен, затянут, горд!
Как занят службой, а главное —
как рассудителен!
Баклага правил
лошадьми… и
как правил! сквозь сережку бы проехал, разбойник!
—
Каких тебе, батюшка,
лошадей требуется? — продолжал г-н Чернобай.
Начали мы было разговаривать о последней нашей охоте,
как вдруг на двор въехала телега, запряженная необыкновенно толстой сивой
лошадью,
какие только бывают у мельников.
Я узнал только, что он некогда был кучером у старой бездетной барыни, бежал со вверенной ему тройкой
лошадей, пропадал целый год и, должно быть, убедившись на деле в невыгодах и бедствиях бродячей жизни, вернулся сам, но уже хромой, бросился в ноги своей госпоже и, в течение нескольких лет примерным поведеньем загладив свое преступленье, понемногу вошел к ней в милость, заслужил, наконец, ее полную доверенность, попал в приказчики, а по смерти барыни, неизвестно
каким образом, оказался отпущенным на волю, приписался в мещане, начал снимать у соседей бакши, разбогател и живет теперь припеваючи.
С холодным и безнадежным отчаянием глядел я на приподнятые оглобли своего тарантаса,
как вдруг зазвенел колокольчик и небольшая телега, запряженная тройкой измученных
лошадей, остановилась перед крыльцом.
Я было струсил, а Матрена-то
как ударит вожжами по
лошадям да
как помчится прямо на возок!
Глуп, скажу я вам, один,
как пара купеческих
лошадей, а изволили бы вы поглядеть,
как снисходительно он с нашим братом заговаривает,
как великодушно изволит улыбаться на любезности наших голодных матушек и дочек!..
Чахлая горбоносая рыжая
лошадь шаталась под ним,
как угорелая; две борзые собаки, худые и криволапые, тут же вертелись у ней под ногами.
Лошадь задрала морду, подняла хвост и бросилась боком в кусты; он за ней на одной ноге вприпрыжку, однако наконец-таки попал в седло;
как исступленный, завертел нагайкой, затрубил в рог и поскакал.
Но Чертопханов не только не отвечал на его привет, а даже рассердился, так весь и вспыхнул вдруг: паршивый жид смеет сидеть на такой прекрасной
лошади…
какое неприличие!
Оказалось, что жид о краже Малек-Аделя не имел ни малейшего понятия. Да и с
какой стати было ему красть
лошадь, которую он сам достал для «почтеннейшего Пантелея Еремеича»?
— И что,
как он тебе говорил, плут-то этот, —
лошадью он владел давно?
В течение рассказа Чертопханов сидел лицом к окну и курил трубку из длинного чубука; а Перфишка стоял на пороге двери, заложив руки за спину и, почтительно взирая на затылок своего господина, слушал повесть о том,
как после многих тщетных попыток и разъездов Пантелей Еремеич наконец попал в Ромны на ярмарку, уже один, без жида Лейбы, который, по слабости характера, не вытерпел и бежал от него;
как на пятый день, уже собираясь уехать, он в последний раз пошел по рядам телег и вдруг увидал, между тремя другими
лошадьми, привязанного к хребтуку, — увидал Малек-Аделя!
— И не у казака он был, — продолжал Чертопханов, все не поворачивая головы и тем же басовым голосом, — а у цыгана-барышника; я, разумеется тотчас вклепался в свою
лошадь и пожелал насильно ее возвратить; но бестия цыган заорал
как ошпаренный на всю площадь, стал божиться, что купил
лошадь у другого цыгана, и свидетелей хотел представить…
Вот что думалось иногда Чертопханову, и горечью отзывались в нем эти думы. Зато в другое время пустит он своего коня во всю прыть по только что вспаханному полю или заставит его соскочить на самое дно размытого оврага и по самой круче выскочить опять, и замирает в нем сердце от восторга, громкое гикание вырывается из уст, и знает он, знает наверное, что это под ним настоящий, несомненный Малек-Адель, ибо
какая другая
лошадь в состоянии сделать то, что делает эта?
— Значит, с лишком год с тех пор протек, а конь ваш,
как тогда был серый в яблоках, так и теперь; даже словно темнее стал.
Как же так? Серые-то
лошади в один год много белеют.
Он воображал, он ясно представлял себе,
как этот мерзкий пучок станет рассказывать про серую
лошадь, про глупого барина…
Наконец мы, однако, сошлись с ним на двадцати рублях. Он отправился за
лошадьми и чрез час привел их целых пять на выбор.
Лошади оказались порядочные, хотя гривы и хвосты у них были спутанные и животы — большие, растянутые,
как барабан. С Филофеем пришло двое его братьев, нисколько на него не похожих. Маленькие, черноглазые, востроносые, они, точно, производили впечатление ребят «шустрых», говорили много и скоро — «лопотали»,
как выразился Ермолай, но старшому покорялись.
Филофей трусливо тпрукнул.
Лошади мгновенно стали,
как бы обрадовавшись возможности отдохнуть.
Подивился бы я тут,
как это Филофей в подобную минуту может еще о своих
лошадях заботиться, да, признаюсь, мне самому было не до него… «Неужто же убьют? — твердил я мысленно. — За что? Ведь я им все отдам, что у меня есть».
—
Как же ты об них не вспомнил? О
лошадях пожалел, а о жене, о детях?
Неточные совпадения
Хлестаков (пишет).Ну, хорошо. Отнеси только наперед это письмо; пожалуй, вместе и подорожную возьми. Да зато, смотри, чтоб
лошади хорошие были! Ямщикам скажи, что я буду давать по целковому; чтобы так,
как фельдъегеря, катили и песни бы пели!.. (Продолжает писать.)Воображаю, Тряпичкин умрет со смеху…
— Да
как теперь прикажете: // У нас по положению // Три дня в неделю барские, // С тягла: работник с
лошадью, // Подросток или женщина, // Да полстарухи в день, // Господский срок кончается…
Дорога многолюдная // Что позже — безобразнее: // Все чаще попадаются // Избитые, ползущие, // Лежащие пластом. // Без ругани,
как водится, // Словечко не промолвится, // Шальная, непотребная, // Слышней всего она! // У кабаков смятение, // Подводы перепутались, // Испуганные
лошади // Без седоков бегут; // Тут плачут дети малые. // Тоскуют жены, матери: // Легко ли из питейного // Дозваться мужиков?..
Жена попова толстая, // Попова дочка белая, // Попова
лошадь жирная, // Пчела попова сытая, //
Как колокол гудёт!» // — Ну, вот тебе хваленое // Поповское житье!
Первое время в Москве Левина занимали
лошади, приведенные из деревни. Ему хотелось устроить эту часть
как можно лучше и дешевле; но оказалось, что свои
лошади обходились дороже извозчичьих, и извозчика всё-таки брали.