Неточные совпадения
Водились
за ним, правда, некоторые слабости: он, например, сватался
за всех богатых невест в губернии и, получив отказ от руки и от дому, с сокрушенным сердцем доверял свое горе всем друзьям и знакомым, а родителям невест продолжал
посылать в подарок кислые персики и другие сырые произведения своего сада; любил повторять один и тот же анекдот, который, несмотря на уважение г-на Полутыкина к его достоинствам, решительно никогда никого не смешил; хвалил сочинение Акима Нахимова и повесть Пинну;заикался; называл свою собаку Астрономом; вместо однакоговорил одначеи завел у себя в доме французскую кухню, тайна которой, по понятиям его повара, состояла в полном изменении естественного вкуса каждого кушанья: мясо у этого искусника отзывалось рыбой, рыба — грибами, макароны — порохом; зато ни одна морковка не попадала в суп, не приняв вида ромба или трапеции.
Ермолай любил покалякать с хорошим человеком, особенно
за чаркой, но и то недолго: встанет, бывало, и
пойдет.
Оно и точно не годится:
пойдут дети, то, се, ну, где ж тут горничной присмотреть
за барыней, как следует, наблюдать
за ее привычками: ей уж не до того, у ней уж не то на уме.
— Что барин? Прогнал меня! Говорит, как смеешь прямо ко мне
идти: на то есть приказчик; ты, говорит, сперва приказчику обязан донести… да и куда я тебя переселю? Ты, говорит, сперва недоимку
за себя взнеси. Осерчал вовсе.
— Зачем я к нему
пойду?..
За мной и так недоимка. Сын-то у меня перед смертию с год хворал, так и
за себя оброку не взнес… Да мне с полугоря: взять-то с меня нечего… Уж, брат, как ты там ни хитри, — шалишь: безответная моя голова! (Мужик рассмеялся.) Уж он там как ни мудри, Кинтильян-то Семеныч, а уж…
Матушка ваша
за мною в город
посылали; мы вам кровь пустили, сударыня; теперь извольте почивать, а дня этак через два мы вас, даст Бог, на ноги поставим».
И
пошел, и
пошел… да ведь как говорил!
за душу так и забирает…
— Покойников во всяк час видеть можно, — с уверенностью подхватил Ильюшка, который, сколько я мог заметить, лучше других знал все сельские поверья… — Но а в родительскую субботу ты можешь и живого увидеть,
за кем, то есть, в том году очередь помирать. Стоит только ночью сесть на паперть на церковную да все на дорогу глядеть. Те и
пойдут мимо тебя по дороге, кому, то есть, умирать в том году. Вот у нас в прошлом году баба Ульяна на паперть ходила.
— Да… горячка… Третьего дня
за дохтуром
посылал управляющий, да дома дохтура не застали… А плотник был хороший; зашибал маненько, а хороший был плотник. Вишь, баба-то его как убивается… Ну, да ведь известно: у баб слезы-то некупленные. Бабьи слезы та же вода… Да.
А то
за Курском
пойдут степи, этакие степные места, вот удивление, вот удовольствие человеку, вот раздолье-то, вот Божия-то благодать!
Аннушка проворно ушла в лес. Касьян поглядел
за нею вслед, потом потупился и усмехнулся. В этой долгой усмешке, в немногих словах, сказанных им Аннушке, в самом звуке его голоса, когда он говорил с ней, была неизъяснимая, страстная любовь и нежность. Он опять поглядел в сторону, куда она
пошла, опять улыбнулся и, потирая себе лицо, несколько раз покачал головой.
Староста сперва проворно соскочил с лошади, поклонился барину в пояс, промолвил: «Здравствуйте, батюшка Аркадий Павлыч», — потом приподнял голову, встряхнулся и доложил, что Софрон отправился в Перов, но что
за ним уже
послали.
— Софрон Яковлич
за меня недоимку взнес, батюшка, — продолжал старик, — вот пятый годочек
пошел, как взнес, а как взнес — в кабалу меня и забрал, батюшка, да вот и…
Аркадий Павлыч обернулся к ним спиной. «Вечно неудовольствия», — проговорил он сквозь зубы и
пошел большими шагами домой. Софрон отправился вслед
за ним. Земский выпучил глаза, словно куда-то очень далеко прыгнуть собирался. Староста выпугнул уток из лужи. Просители постояли еще немного на месте, посмотрели друг на друга и поплелись, не оглядываясь, восвояси.
— Ну, так по рукам, Николай Еремеич (купец ударил своими растопыренными пальцами по ладони конторщика). И с Богом! (Купец встал.) Так я, батюшка Николай Еремеич, теперь
пойду к барыне-с и об себе доложить велю-с, и так уж я и скажу: Николай Еремеич, дескать,
за шесть с полтиною-с порешили-с.
— Еще божитесь! Да уж коли на то
пошло, скажите: ну, не боитесь вы Бога! Ну,
за что вы бедной девке жить не даете? Что вам надобно от нее?
Девочка глянула на меня и
пошла в избу. Я отправился вслед
за ней.
Мы
пошли: Бирюк впереди, я
за ним. Бог его знает, как он узнавал дорогу, но он останавливался только изредка, и то для того, чтобы прислушиваться к стуку топора. «Вишь, — бормотал он сквозь зубы, — слышите? слышите?» — «Да где?» Бирюк пожимал плечами. Мы спустились в овраг, ветер затих на мгновенье — мерные удары ясно достигли до моего слуха. Бирюк глянул на меня и качнул головой. Мы
пошли далее по мокрому папоротнику и крапиве. Глухой и продолжительный гул раздался…
— «А он бы тебе: бонжур, бонжур, вене иси [Здравствуйте, здравствуйте,
идите сюда (фр.).], — да
за хохол,
за хохол».
— Батюшка, — заговорил он едва внятно, —
за попом…
послать… прикажите… Господь… меня наказал… ноги, руки, все перебито… сегодня… воскресенье… а я… а я… вот… ребят-то не распустил.
— Мы
за лекарем
послали, Максим, — заговорил мой сосед, — может быть, ты еще и не умрешь.
— Ну,
иду,
иду, — раздался дребезжащий голос, и из-за избы направо показался человек низенький, толстый и хромой.
Его потащили к стойке; он подозвал к ней расплакавшегося серого мужичка,
послал целовальникова сынишку
за рядчиком, которого, однако, тот не сыскал, и начался пир.
Один короткий, быстротечный месяц!
И башмаков еще не износила,
В которых
шла, в слезах,
За бедным прахом моего отца!
О небо! Зверь без разума, без слова
Грустил бы долее…
Шагом
идет — как в руках несет; рысью — что в зыбке качает, а поскачет, так и ветру
за ним не угнаться!
— Ты бы хоть замуж
за меня
пошла, что ли! — сострил Перфишка, толкнув стряпуху локтем в бок. — Все равно нам барина не дождаться, а то ведь со скуки пропадешь!
В течение рассказа Чертопханов сидел лицом к окну и курил трубку из длинного чубука; а Перфишка стоял на пороге двери, заложив руки
за спину и, почтительно взирая на затылок своего господина, слушал повесть о том, как после многих тщетных попыток и разъездов Пантелей Еремеич наконец попал в Ромны на ярмарку, уже один, без жида Лейбы, который, по слабости характера, не вытерпел и бежал от него; как на пятый день, уже собираясь уехать, он в последний раз
пошел по рядам телег и вдруг увидал, между тремя другими лошадьми, привязанного к хребтуку, — увидал Малек-Аделя!
Тотскакал так же быстро, но прыгал выше и дальше; этотшагом
шел вольнее, а рысью трясче и «хлябал» иногда подковами — то есть стучал задней о переднюю:
за темникогда такого сраму не водилось — сохрани Бог!
Чертопханов
шел большими шагами, не останавливаясь и не оглядываясь; Малек-Адель — будем называть его этим именем до конца — покорно выступал
за ним следом.
И проявись тут между теми жителями святая девственница; взяла она меч великий, латы на себя возложила двухпудовые,
пошла на агарян и всех их прогнала
за море.
— Ничего мне не нужно; всем довольна,
слава Богу, — с величайшим усилием, но умиленно произнесла она. — Дай Бог всем здоровья! А вот вам бы, барин, матушку вашу уговорить — крестьяне здешние бедные, хоть бы малость оброку с них она сбавила! Земли у них недостаточно, угодий нет… Они бы
за вас Богу помолились… А мне ничего не нужно, всем довольна.
Несколько недель спустя я узнал, что Лукерья скончалась. Смерть пришла-таки
за ней… и «после Петровок». Рассказывали, что в самый день кончины она все слышала колокольный звон, хотя от Алексеевки до церкви считают пять верст с лишком и день был будничный. Впрочем, Лукерья говорила, что звон
шел не от церкви, а «сверху». Вероятно, она не посмела сказать: с неба.
Пока Ермолай ходил
за «простым» человеком, мне пришло в голову: не лучше ли мне самому съездить в Тулу? Во-первых, я, наученный опытом, плохо надеялся на Ермолая; я
послал его однажды в город
за покупками, он обещался исполнить все мои поручения в течение одного дня — и пропадал целую неделю, пропил все деньги и вернулся пеший, — а поехал на беговых дрожках. Во-вторых, у меня был в Туле барышник знакомый; я мог купить у него лошадь на место охромевшего коренника.
— Эти у нас луга Святоегорьевскими прозываются, — обратился он ко мне. — А
за ними — так Великокняжеские
пойдут; других таких лугов по всей Расеи нету… Уж на что красиво! — Коренник фыркнул и встряхнулся… — Господь с тобою!.. — промолвил Филофей степенно и вполголоса. — На что красиво! — повторил он и вздохнул, а потом протяжно крякнул. — Вот скоро сенокосы начнутся, и что тут этого самого сена нагребут — беда! А в заводях рыбы тоже много. Лещи такие! — прибавил он нараспев. — Одно слово: умирать не надо.
Закинув ружье
за плечи, быстро
идете вы, несмотря на усталость…
Идешь вдоль опушки, глядишь
за собакой, а между тем любимые образы, любимые лица, мертвые и живые, приходят на память, давным-давно заснувшие впечатления неожиданно просыпаются; воображенье реет и носится, как птица, и все так ясно движется и стоит перед глазами.