Неточные совпадения
— Ваша воля. — И старуха протянула ему обратно часы. Молодой человек взял их и до того рассердился, что хотел было уже уйти; но тотчас одумался, вспомнив, что
идти больше некуда и что он еще и
за другим пришел.
Старуха полезла в карман
за ключами и
пошла в другую комнату
за занавески.
Можете судить потому, до какой степени ее бедствия доходили, что она, образованная и воспитанная и фамилии известной,
за меня согласилась
пойти!
Путь же взял он по направлению к Васильевскому острову через В—й проспект, как будто торопясь туда
за делом, но, по обыкновению своему,
шел, не замечая дороги, шепча про себя и даже говоря вслух с собою, чем очень удивлял прохожих.
И эта же Дунечка
за это же кажется замуж
идет!..
Тяжело
за двести рублей всю жизнь в гувернантках по губерниям шляться, но я все-таки знаю, что сестра моя скорее в негры
пойдет к плантатору или в латыши к остзейскому немцу, чем оподлит дух свой и нравственное чувство свое связью с человеком, которого не уважает и с которым ей нечего делать, — навеки, из одной своей личной выгоды!
— Э-эх! — проговорил служивый, махнув рукой, и
пошел вслед
за франтом и
за девочкой, вероятно приняв Раскольникова иль
за помешанного, или
за что-нибудь еще хуже.
И вот снится ему: они
идут с отцом по дороге к кладбищу и проходят мимо кабака; он держит отца
за руку и со страхом оглядывается на кабак.
И если бы в ту минуту он в состоянии был правильнее видеть и рассуждать; если бы только мог сообразить все трудности своего положения, все отчаяние, все безобразие и всю нелепость его, понять при этом, сколько затруднений, а может быть, и злодейств, еще остается ему преодолеть и совершить, чтобы вырваться отсюда и добраться домой, то очень может быть, что он бросил бы все и тотчас
пошел бы сам на себя объявить, и не от страху даже
за себя, а от одного только ужаса и отвращения к тому, что он сделал.
Ни
за что на свете не
пошел бы он теперь к сундуку и даже в комнаты.
— Гм… черт… спросить… Да ведь она ж никуда не ходит… — и он еще раз дернул
за ручку замка. — Черт, нечего делать,
идти!
Он
шел скоро и твердо, и хоть чувствовал, что весь изломан, но сознание было при нем. Боялся он погони, боялся, что через полчаса, через четверть часа уже выйдет, пожалуй, инструкция следить
за ним; стало быть, во что бы ни стало надо было до времени схоронить концы. Надо было управиться, пока еще оставалось хоть сколько-нибудь сил и хоть какое-нибудь рассуждение… Куда же
идти?
«Если действительно все это дело сделано было сознательно, а не по-дурацки, если у тебя действительно была определенная и твердая цель, то каким же образом ты до сих пор даже и не заглянул в кошелек и не знаешь, что тебе досталось, из-за чего все муки принял и на такое подлое, гадкое, низкое дело сознательно
шел? Да ведь ты в воду его хотел сейчас бросить, кошелек-то, вместе со всеми вещами, которых ты тоже еще не видал… Это как же?»
Ответ: есть, потому такая мамаша есть, что из стадвадцатипятирублевой своей пенсии, хоть сама есть не будет, а уж Роденьку выручит, да сестрица такая есть, что
за братца в кабалу
пойдет.
Он не знал, да и не думал о том, куда
идти; он знал одно: «что все это надо кончить сегодня же,
за один раз, сейчас же; что домой он иначе не воротится, потому что не хочет так жить».
«Где это, — подумал Раскольников,
идя далее, — где это я читал, как один приговоренный к смерти,
за час до смерти, говорит или думает, что если бы пришлось ему жить где-нибудь на высоте, на скале, и на такой узенькой площадке, чтобы только две ноги можно было поставить, — а кругом будут пропасти, океан, вечный мрак, вечное уединение и вечная буря, — и оставаться так, стоя на аршине пространства, всю жизнь, тысячу лет, вечность, — то лучше так жить, чем сейчас умирать!
— А вы небось выдержите? Нет, я бы не выдержал!
За сто рублей награждения
идти на этакий ужас!
Идти с фальшивым билетом — куда же? — в банкирскую контору, где на этом собаку съели, — нет, я бы сконфузился. А вы не сконфузитесь?
— А журнал, это есть, братец ты мой, такие картинки, крашеные, и
идут они сюда к здешним портным каждую субботу, по почте, из-за границы, с тем то есть, как кому одеваться, как мужскому, равномерно и женскому полу. Рисунок, значит. Мужской пол все больше в бекешах пишется, а уж по женскому отделению такие, брат, суфлеры, что отдай ты мне все, да и мало!
И, схватив
за плечо Раскольникова, он бросил его на улицу. Тот кувыркнулся было, но не упал, выправился, молча посмотрел на всех зрителей и
пошел далее.
— Не понимаете вы меня! — раздражительно крикнула Катерина Ивановна, махнув рукой. — Да и
за что вознаграждать-то? Ведь он сам, пьяный, под лошадей полез! Каких доходов? От него не доходы, а только мука была. Ведь он, пьяница, все пропивал. Нас обкрадывал да в кабак носил, ихнюю да мою жизнь в кабаке извел! И
слава богу, что помирает! Убытку меньше!
— Я… я… зашла на одну минуту, простите, что вас обеспокоила, — заговорила она, запинаясь. — Я от Катерины Ивановны, а ей
послать было некого. А Катерина Ивановна приказала вас очень просить быть завтра на отпевании, утром…
за обедней… на Митрофаниевском, а потом у нас… у ней… откушать… Честь ей сделать… Она велела просить.
— Когда?.. — приостановился Раскольников, припоминая, — да дня
за три до ее смерти я был у ней, кажется. Впрочем, я ведь не выкупить теперь вещи
иду, — подхватил он с какою-то торопливою и особенною заботой о вещах, — ведь у меня опять всего только рубль серебром… из-за этого вчерашнего проклятого бреду!
«Вона! Эк ведь расползлась у них эта мысль! Ведь вот этот человек
за меня на распятие
пойдет, а ведь очень рад, что разъяснилось, почему я о колечках в бреду поминал! Эк ведь утвердилось у них у всех!..»
Раскольников бросился вслед
за мещанином и тотчас же увидел его идущего по другой стороне улицы, прежним ровным и неспешным шагом, уткнув глаза в землю и как бы что-то обдумывая. Он скоро догнал его, но некоторое время
шел сзади; наконец поравнялся с ним и заглянул ему сбоку в лицо. Тот тотчас же заметил его, быстро оглядел, но опять опустил глаза, и так
шли они с минуту, один подле другого и не говоря ни слова.
«Знает ли он, что я
за ним
иду?» — думал Раскольников.
—
Слава богу! — вскричала Пульхерия Александровна и перекрестилась. — Молись
за нее, Дуня, молись!
— А,
идут! — вскричал Раскольников, — ты
за ними
послал!.. Ты их ждал! Ты рассчитал… Ну, подавай сюда всех: депутатов, свидетелей, чего хочешь… давай! Я готов! готов!..
Воспламенившись, Катерина Ивановна немедленно распространилась о всех подробностях будущего прекрасного и спокойного житья-бытья в Т…; об учителях гимназии, которых она пригласит для уроков в свой пансион; об одном почтенном старичке, французе Манго, который учил по-французски еще самое Катерину Ивановну в институте и который еще и теперь доживает свой век в Т… и, наверно,
пойдет к ней
за самую сходную плату.
— Амалия Ивановна, надо будет дать знать в полицию, а потому, покорнейше прошу вас,
пошлите покамест
за дворником, — тихо и даже ласково проговорил Лужин.
— Андрей Семенович! Я в вас ошиблась! Защитите ее! Один вы
за нее! Она сирота, вас бог
послал! Андрей Семенович, голубчик, батюшка!
— Нет, нет; никогда и нигде! — вскрикнула Соня, —
за тобой
пойду, всюду
пойду! О господи!.. Ох, я несчастная!.. И зачем, зачем я тебя прежде не знала! Зачем ты прежде не приходил? О господи!
Пойдешь? — спрашивала она его, вся дрожа, точно в припадке, схватив его
за обе руки, крепко стиснув их в своих руках и смотря на него огневым взглядом.
— Сюда, сюда ко мне! — умоляла Соня, — вот здесь я живу!.. Вот этот дом, второй отсюда… Ко мне, поскорее, поскорее!.. — металась она ко всем. —
За доктором
пошлите… О господи!
Он вдруг посторонился, чтобы пропустить входившего на лестницу священника и дьячка. Они
шли служить панихиду. По распоряжению Свидригайлова панихиды служились два раза в день, аккуратно. Свидригайлов
пошел своею дорогой. Раскольников постоял, подумал и вошел вслед
за священником в квартиру Сони.
Случалось ему уходить
за город, выходить на большую дорогу, даже раз он вышел в какую-то рощу; но чем уединеннее было место, тем сильнее он сознавал как будто чье-то близкое и тревожное присутствие, не то чтобы страшное, а как-то уж очень досаждающее, так что поскорее возвращался в город, смешивался с толпой, входил в трактиры, в распивочные,
шел на Толкучий, на Сенную.
Вы, конечно, уж это знаете; да и самому мне известно, что он к вам потом заходил; но то, что вы тогда предположили, того не было: ни
за кем я не
посылал и ни в чем еще я тогда не распорядился.
Я и
за дворниками-то едва распорядился
послать.
Мало было ему, что муку вынес, когда
за дверью сидел, а в дверь ломились и колокольчик звонил, — нет, он потом уж на пустую квартиру, в полубреде, припомнить этот колокольчик
идет, холоду спинного опять испытать потребовалось….
Он было хотел
пойти назад, недоумевая, зачем он повернул на — ский проспект, как вдруг, в одном из крайних отворенных окон трактира, увидел сидевшего у самого окна,
за чайным столом, с трубкою в зубах, Свидригайлова.
Ну вот, например, ведь вы
пошли ко мне теперь мало того что по делу, а
за чем-нибудь новеньким?
Раскольников
пошел вслед
за ним.
— Вот мы уже поворотили
за угол, — перебила Дуня, — теперь нас брат не увидит. Объявляю вам, что я не
пойду с вами дальше. Скажите мне все здесь; все это можно сказать и на улице.
— Нельзя же было кричать на все комнаты о том, что мы здесь говорили. Я вовсе не насмехаюсь; мне только говорить этим языком надоело. Ну куда вы такая
пойдете? Или вы хотите предать его? Вы его доведете до бешенства, и он предаст себя сам. Знайте, что уж
за ним следят, уже попали на след. Вы только его выдадите. Подождите: я видел его и говорил с ним сейчас; его еще можно спасти. Подождите, сядьте, обдумаем вместе. Я для того и звал вас, чтобы поговорить об этом наедине и хорошенько обдумать. Да сядьте же!
Выйду сейчас,
пойду прямо на Петровский: там где-нибудь выберу большой куст, весь облитый дождем, так что чуть-чуть плечом задеть, и миллионы брызг обдадут всю голову…» Он отошел от окна, запер его, зажег свечу, натянул на себя жилетку, пальто, надел шляпу и вышел со свечой в коридор, чтоб отыскать где-нибудь спавшего в каморке между всяким хламом и свечными огарками оборванца, расплатиться с ним
за нумер и выйти из гостиницы.
— Что бог
пошлет… помолитесь только
за меня…
Раскольников
пошел к дверям, но она ухватилась
за него и отчаянным взглядом смотрела ему в глаза. Лицо ее исказилось от ужаса.
Оба, наконец, вышли. Трудно было Дуне, но она любила его! Она
пошла, но, отойдя шагов пятьдесят, обернулась еще раз взглянуть на него. Его еще было видно. Но, дойдя до угла, обернулся и он; в последний раз они встретились взглядами; но, заметив, что она на него смотрит, он нетерпеливо и даже с досадой махнул рукой, чтоб она
шла, а сам круто повернул
за угол.
— Ну да! — сказал, усмехаясь, Раскольников, — я
за твоими крестами, Соня. Сама же ты меня на перекресток
посылала; что ж теперь, как дошло до дела, и струсила?
Они любили даже ее походку, оборачивались посмотреть ей вслед, как она
идет, и хвалили ее; хвалили ее даже
за то, что она такая маленькая, даже уж не знали,
за что похвалить.
Один из арестантов взял конвойного и
пошел с ним в крепость
за каким-то инструментом; другой стал изготовлять дрова и накладывать в печь.