Неточные совпадения
— Дома Хорь? — раздался
за дверью знакомый голос, и Калиныч вошел в избу с пучком полевой земляники в руках, которую нарвал он для своего друга, Хоря. Старик радушно его приветствовал. Я с изумлением поглядел на Калиныча: признаюсь, я не ожидал
таких «нежностей» от мужика.
Недаром в русской песенке свекровь поет: «Какой ты мне сын, какой семьянин! не бьешь ты жены, не бьешь молодой…» Я раз было вздумал заступиться
за невесток, попытался возбудить сострадание Хоря; но он спокойно возразил мне, что «охота-де вам
такими… пустяками заниматься, — пускай бабы ссорятся…
— «Да что
за вздор!» — «У нас и
так в запрошлом году мельница сгорела: прасолы переночевали, да, знать, как-нибудь и подожгли».
Кампельмейстера из немцев держал, да зазнался больно немец; с господами
за одним столом кушать захотел,
так и велели их сиятельство прогнать его с Богом: у меня и
так, говорит, музыканты свое дело понимают.
— Зачем я к нему пойду?..
За мной и
так недоимка. Сын-то у меня перед смертию с год хворал,
так и
за себя оброку не взнес… Да мне с полугоря: взять-то с меня нечего… Уж, брат, как ты там ни хитри, — шалишь: безответная моя голова! (Мужик рассмеялся.) Уж он там как ни мудри, Кинтильян-то Семеныч, а уж…
К довершению несчастия,
такая подошла распутица, что
за лекарством по целым дням, бывало, кучер ездит.
А то возьмет меня
за руку и держит, глядит на меня, долго, долго глядит, отвернется, вздохнет и скажет: «Какой вы добрый!» Руки у ней
такие горячие, глаза большие, томные.
Я отвечал, что отвечают в
таких случаях, и отправился вслед
за ним.
Чем более я наблюдал
за Радиловым, тем более мне казалось, что он принадлежал к числу
таких людей.
Он и себя не выдавал
за дворянина, не прикидывался помещиком, никогда, как говорится, «не забывался», не по первому приглашению садился и при входе нового гостя непременно поднимался с места, но с
таким достоинством, с
такой величавой приветливостью, что гость невольно ему кланялся пониже.
Так она и осталась
за вами.
И пошел, и пошел… да ведь как говорил!
за душу
так и забирает…
— Растолкуйте мне, пожалуйста, что
за чудеса
такие?
Смотрят мужики — что
за диво! — ходит барин в плисовых панталонах, словно кучер, а сапожки обул с оторочкой; рубаху красную надел и кафтан тоже кучерской; бороду отпустил, а на голове
така шапонька мудреная, и лицо
такое мудреное, — пьян, не пьян, а и не в своем уме.
Что
за чудеса
такие, батюшка, скажите?..
Он замолчал. Подали чай. Татьяна Ильинична встала с своего места и села поближе к нам. В течение вечера она несколько раз без шума выходила и
так же тихо возвращалась. В комнате воцарилось молчание. Овсяников важно и медленно выпивал чашку
за чашкой.
— Ну, подойди, подойди, — заговорил старик, — чего стыдишься? Благодари тетку, прощен… Вот, батюшка, рекомендую, — продолжал он, показывая на Митю, — и родной племянник, а не слажу никак. Пришли последние времена! (Мы друг другу поклонились.) Ну, говори, что ты там
такое напутал?
За что на тебя жалуются, сказывай.
— Напой его чаем, баловница, — закричал ей вслед Овсяников… — Не глупый малый, — продолжал он, — и душа добрая, только я боюсь
за него… А впрочем, извините, что
так долго вас пустяками занимал.
С отчаяньем ударил бедняк по клавишам, словно по барабану, заиграл как попало… «Я
так и думал, — рассказывал он потом, — что мой спаситель схватит меня
за ворот и выбросит вон из дому». Но, к крайнему изумлению невольного импровизатора, помещик, погодя немного, одобрительно потрепал его по плечу. «Хорошо, хорошо, — промолвил он, — вижу, что знаешь; поди теперь отдохни».
Небольшие стаи то и дело перелетывали и носились над водою, а от выстрела поднимались
такие тучи, что охотник невольно хватался одной рукой
за шапку и протяжно говорил: фу-у!
— Это что
за должность
такая?
— Нет, батюшка, не был. Татьяна Васильевна покойница — царство ей небесное! — никому не позволяла жениться. Сохрани Бог! Бывало, говорит: «Ведь живу же я
так, в девках, что
за баловство! чего им надо?»
«Ну, ну, ну!» — грозно кричал на него Ермолай, и Сучок карабкался, болтал ногами, прыгал и
таки выбирался на более мелкое место, но даже в крайности не решался хвататься
за полу моего сюртука.
В
такой точно день охотился я однажды
за тетеревами в Чернском уезде, Тульской губернии.
Я добрался наконец до угла леса, но там не было никакой дороги: какие-то некошеные, низкие кусты широко расстилались передо мною, а
за ними далёко-далёко виднелось пустынное поле. Я опять остановился. «Что
за притча?.. Да где же я?» Я стал припоминать, как и куда ходил в течение дня… «Э! да это Парахинские кусты! — воскликнул я наконец, — точно! вон это, должно быть, Синдеевская роща… Да как же это я сюда зашел?
Так далеко?.. Странно! Теперь опять нужно вправо взять».
Итак, я лежал под кустиком в стороне и поглядывал на мальчиков. Небольшой котельчик висел над одним из огней; в нем варились «картошки». Павлуша наблюдал
за ним и, стоя на коленях, тыкал щепкой в закипавшую воду. Федя лежал, опершись на локоть и раскинув полы своего армяка. Ильюша сидел рядом с Костей и все
так же напряженно щурился. Костя понурил немного голову и глядел куда-то вдаль. Ваня не шевелился под своей рогожей. Я притворился спящим. Понемногу мальчики опять разговорились.
— Видел. Говорит,
такой стоит большой, большой, темный, скутанный, этак словно
за деревом, хорошенько не разберешь, словно от месяца прячется, и глядит, глядит глазищами-то, моргает ими, моргает…
— Ну, телега… телега! — повторил он и, взяв ее
за оглобли, чуть не опрокинул кверху дном… — Телега!.. А на чем же вы на ссечки поедете?.. В эти оглобли нашу лошадь не впряжешь: наши лошади большие, а это что
такое?
Он ходил необыкновенно проворно и словно все подпрыгивал на ходу, беспрестанно нагибался, срывал какие-то травки, совал их
за пазуху, бормотал себе что-то под нос и все поглядывал на меня и на мою собаку, да
таким пытливым, странным взглядом.
Ну, конечно, что он
за работник, — в чем душа держится, — ну, а все-таки…
Мальчишки в длинных рубашонках с воплем бежали в избы, ложились брюхом на высокий порог, свешивали головы, закидывали ноги кверху и
таким образом весьма проворно перекатывались
за дверь, в темные сени, откуда уже и не показывались.
— Экста! Барину-то что
за нужда! недоимок не бывает,
так ему что? Да, поди ты, — прибавил он после небольшого молчания, — пожалуйся. Нет, он тебя… да, поди-ка… Нет уж, он тебя вот как, того…
—
Так там, в доме-то, шесть с половиною-с, Николай Еремеич, —
за шесть с половиной хлеб отдается?
— Ну,
так по рукам, Николай Еремеич (купец ударил своими растопыренными пальцами по ладони конторщика). И с Богом! (Купец встал.)
Так я, батюшка Николай Еремеич, теперь пойду к барыне-с и об себе доложить велю-с, и
так уж я и скажу: Николай Еремеич, дескать,
за шесть с полтиною-с порешили-с.
Главный кассир начал ходить по комнате. Впрочем, он более крался, чем ходил, и
таки вообще смахивал на кошку. На плечах его болтался старый черный фрак, с очень узкими фалдами; одну руку он держал на груди, а другой беспрестанно брался
за свой высокий и тесный галстух из конского волоса и с напряжением вертел головой. Сапоги он носил козловые, без скрипу, и выступал очень мягко.
— Полноте, полноте, Павел Андреич, полноте! бросьте это… что
за пустяки
такие?
— Да вот что намедни
за обедом нам служил. Еще с
такими большими бакенбардами ходит.
Заметьте, что решительно никаких других любезностей
за ним не водится; правда, он выкуривает сто трубок Жукова в день, а играя на биллиарде, поднимает правую ногу выше головы и, прицеливаясь, неистово ерзает кием по руке, — ну, да ведь до
таких достоинств не всякий охотник.
Особенно любит она глядеть на игры и шалости молодежи; сложит руки под грудью, закинет голову, прищурит глаза и сидит, улыбаясь, да вдруг вздохнет и скажет: «Ах вы, детки мои, детки!..»
Так, бывало, и хочется подойти к ней, взять ее
за руку и сказать: «Послушайте, Татьяна Борисовна, вы себе цены не знаете, ведь вы, при всей вашей простоте и неучености, — необыкновенное существо!» Одно имя ее звучит чем-то знакомым, приветным, охотно произносится, возбуждает дружелюбную улыбку.
Шалостей
за ним не водилось никаких: не стукнет, бывало; сидит себе в уголку
за книжечкой, и
так скромно и смирно, даже к спинке стула не прислоняется.
— Подрядчика, батюшка. Стали мы ясень рубить, а он стоит да смотрит… Стоял, стоял, да и пойди
за водой к колодцу: слышь, пить захотелось. Как вдруг ясень затрещит да прямо на него. Мы ему кричим: беги, беги, беги… Ему бы в сторону броситься, а он возьми да прямо и побеги… заробел, знать. Ясень-то его верхними сучьями и накрыл. И отчего
так скоро повалился, — Господь его знает… Разве сердцевина гнила была.
Бывало, поймает товарища где-нибудь в углу и начнет его расспрашивать: слушает, удивляется, верит ему на слово и уж
так потом
за ним и повторяет.
— Да что ж это
за несносное животное
такое? — произнес он, скрипнув зубами.
Русская, правдивая, горячая душа звучала и дышала в нем, и
так и хватала вас
за сердце, хватала прямо
за его русские струны.
— Может быть, — продолжал рассказчик, — вы осудите меня
за то, что я
так сильно привязался к девушке из низкого сословия: я и не намерен себя, то есть, оправдывать…
так уж оно пришлось!..
— Увидимся, увидимся. Не в будущем году —
так после. Барин-то, кажется, в Петербург на службу поступить желает, — продолжал он, выговаривая слова небрежно и несколько в нос, — а может быть, и
за границу уедем.
Он возвращается на свое место,
так же неподвижно сидит до конца экзамена, а уходя восклицает: «Ну баня! экая задача!» И ходит он целый тот день по Москве, изредка хватаясь
за голову и горько проклиная свою бесталанную участь.
— Договаривайте, друг мой, эх, договаривайте, — подхватил Лупихин. — Ведь вас, чего доброго, в судьи могут избрать, и изберут, посмотрите. Ну,
за вас, конечно, будут думать заседатели, положим; да ведь надобно ж на всякий случай хоть чужую-то мысль уметь выговорить. Неравно заедет губернатор — спросит: отчего судья заикается? Ну, положим, скажут: паралич приключился;
так бросьте ему, скажет, кровь. А оно в вашем положении, согласитесь сами, неприлично.
Сейчас видно, что
за границей побывал… и всегда
так поздно приезжает.
Так зачем же ты таскался
за границу?
Неточные совпадения
Он знак подаст — и все хлопочут; // Он пьет — все пьют и все кричат; // Он засмеется — все хохочут; // Нахмурит брови — все молчат; //
Так, он хозяин, это ясно: // И Тане уж не
так ужасно, // И любопытная теперь // Немного растворила дверь… // Вдруг ветер дунул, загашая // Огонь светильников ночных; // Смутилась шайка домовых; // Онегин, взорами сверкая, // Из-за стола гремя встает; // Все встали: он к дверям идет.
Но в них не видно перемены; // Всё в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены // Всё тот же тюлевый чепец; // Всё белится Лукерья Львовна, // Всё то же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович
так же глуп, // Семен Петрович
так же скуп, // У Пелагеи Николавны // Всё тот же друг мосье Финмуш, // И тот же шпиц, и тот же муж; // А он, всё клуба член исправный, // Всё
так же смирен,
так же глух // И
так же ест и пьет
за двух.
За что ж виновнее Татьяна? //
За то ль, что в милой простоте // Она не ведает обмана // И верит избранной мечте? //
За то ль, что любит без искусства, // Послушная влеченью чувства, // Что
так доверчива она, // Что от небес одарена // Воображением мятежным, // Умом и волею живой, // И своенравной головой, // И сердцем пламенным и нежным? // Ужели не простите ей // Вы легкомыслия страстей?
Порой дождливою намедни // Я, завернув на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков ли был я, расцветая? // Скажи, фонтан Бахчисарая! //
Такие ль мысли мне на ум // Навел твой бесконечный шум, // Когда безмолвно пред тобою // Зарему я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три года, вслед
за мною, // Скитаясь в той же стороне, // Онегин вспомнил обо мне.
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их себе представить // С «Благонамеренным» в руках! // Я шлюсь на вас, мои поэты; // Не правда ль: милые предметы, // Которым,
за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, // Не все ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его
так мило искажали, // И в их устах язык чужой // Не обратился ли в родной?