Неточные совпадения
Водились
за ним, правда, некоторые слабости: он, например, сватался
за всех богатых невест в губернии и, получив отказ от руки и от дому, с сокрушенным сердцем доверял свое горе всем друзьям и знакомым, а родителям невест продолжал посылать в подарок кислые персики и другие сырые произведения своего сада; любил повторять один и тот же анекдот, который, несмотря на уважение г-на Полутыкина к его достоинствам, решительно никогда никого не смешил; хвалил сочинение Акима Нахимова и повесть Пинну;заикался; называл свою собаку Астрономом; вместо однакоговорил одначеи завел у
себя в доме французскую кухню, тайна которой, по понятиям его повара, состояла в полном изменении естественного вкуса каждого кушанья: мясо у этого искусника отзывалось рыбой, рыба — грибами, макароны — порохом; зато ни одна морковка не попадала в суп, не приняв вида ромба или трапеции.
Он бы легко мог на деньги, вырученные им
за проданную дичь, купить
себе патронташ и суму, но ни разу даже не подумал о подобной покупке и продолжал заряжать свое ружье по-прежнему, возбуждая изумление зрителей искусством, с каким он избегал опасности просыпать или смешать дробь и порох.
Но моя жена положила
себе за правило: замужних горничных не держать.
То под забором Степушка сидит и редьку гложет, или морковь сосет, или грязный кочан капусты под
себя крошит; то ведро с водой куда-то тащит и кряхтит; то под горшочком огонек раскладывает и какие-то черные кусочки из-за пазухи в горшок бросает; то у
себя в чуланчике деревяшкой постукивает, гвоздик приколачивает, полочку для хлебца устроивает.
Схвачу, бывало,
себя за голову: «Что ты делаешь, разбойник?..»
Чувствую я, что больная моя
себя губит; вижу, что не совсем она в памяти; понимаю также и то, что не почитай она
себя при смерти, — не подумала бы она обо мне; а то ведь, как хотите, жутко умирать в двадцать пять лет, никого не любивши: ведь вот что ее мучило, вот отчего она, с отчаянья, хоть
за меня ухватилась, — понимаете теперь?
Он и
себя не выдавал
за дворянина, не прикидывался помещиком, никогда, как говорится, «не забывался», не по первому приглашению садился и при входе нового гостя непременно поднимался с места, но с таким достоинством, с такой величавой приветливостью, что гость невольно ему кланялся пониже.
Собой красавец, богат, в «ниверситетах» обучался, кажись, и
за границей побывал, говорит плавно, скромно, всем нам руки жмет.
— Да, остережется. Всяко бывает: он вот нагнется, станет черпать воду, а водяной его
за руку схватит да потащит к
себе. Станут потом говорить: упал, дескать, малый в воду… А какое упал?.. Во-вон, в камыши полез, — прибавил он, прислушиваясь.
Он ходил необыкновенно проворно и словно все подпрыгивал на ходу, беспрестанно нагибался, срывал какие-то травки, совал их
за пазуху, бормотал
себе что-то под нос и все поглядывал на меня и на мою собаку, да таким пытливым, странным взглядом.
Аннушка проворно ушла в лес. Касьян поглядел
за нею вслед, потом потупился и усмехнулся. В этой долгой усмешке, в немногих словах, сказанных им Аннушке, в самом звуке его голоса, когда он говорил с ней, была неизъяснимая, страстная любовь и нежность. Он опять поглядел в сторону, куда она пошла, опять улыбнулся и, потирая
себе лицо, несколько раз покачал головой.
Софронов сын, трехаршинный староста, по всем признакам человек весьма глупый, также пошел
за нами, да еще присоединился к нам земский Федосеич, отставной солдат с огромными усами и престранным выражением лица: точно он весьма давно тому назад чему-то необыкновенно удивился да с тех пор уж и не пришел в
себя.
— Ну, так по рукам, Николай Еремеич (купец ударил своими растопыренными пальцами по ладони конторщика). И с Богом! (Купец встал.) Так я, батюшка Николай Еремеич, теперь пойду к барыне-с и об
себе доложить велю-с, и так уж я и скажу: Николай Еремеич, дескать,
за шесть с полтиною-с порешили-с.
Правда, некогда правильные и теперь еще приятные черты лица его немного изменились, щеки повисли, частые морщины лучеобразно расположились около глаз, иных зубов уже нет, как сказал Саади, по уверению Пушкина; русые волосы, по крайней мере все те, которые остались в целости, превратились в лиловые благодаря составу, купленному на Роменской конной ярмарке у жида, выдававшего
себя за армянина; но Вячеслав Илларионович выступает бойко, смеется звонко, позвякивает шпорами, крутит усы, наконец называет
себя старым кавалеристом, между тем как известно, что настоящие старики сами никогда не называют
себя стариками.
Вячеслав Илларионович ужасный охотник до прекрасного пола и, как только увидит у
себя в уездном городе на бульваре хорошенькую особу, немедленно пустится
за нею вслед, но тотчас же и захромает, — вот что замечательное обстоятельство.
Особенно любит она глядеть на игры и шалости молодежи; сложит руки под грудью, закинет голову, прищурит глаза и сидит, улыбаясь, да вдруг вздохнет и скажет: «Ах вы, детки мои, детки!..» Так, бывало, и хочется подойти к ней, взять ее
за руку и сказать: «Послушайте, Татьяна Борисовна, вы
себе цены не знаете, ведь вы, при всей вашей простоте и неучености, — необыкновенное существо!» Одно имя ее звучит чем-то знакомым, приветным, охотно произносится, возбуждает дружелюбную улыбку.
Гостья сбросила с
себя шляпу, тряхнула кудрями, уселась подле Татьяны Борисовны, взяла ее
за руку…
Шалостей
за ним не водилось никаких: не стукнет, бывало; сидит
себе в уголку
за книжечкой, и так скромно и смирно, даже к спинке стула не прислоняется.
«Мне, говорит, докладывала Катерина Карповна об вашем намерении, докладывала, говорит; но я
себе, говорит, положила
за правило: людей в услужение не отпускать.
— Может быть, — продолжал рассказчик, — вы осудите меня
за то, что я так сильно привязался к девушке из низкого сословия: я и не намерен
себя, то есть, оправдывать… так уж оно пришлось!..
Вот лежу однажды ночью у
себя на постеле и думаю: «Господи Боже мой,
за что терплю?
Каратаев уронил рюмку и схватил
себя за голову. Мне показалось, что я его понял.
— А между тем, — продолжал он после небольшого молчания, — в молодости моей какие возбуждал я ожидания! Какое высокое мнение я сам питал о своей особе перед отъездом
за границу, да и в первое время после возвращения! Ну,
за границей я держал ухо востро, все особнячком пробирался, как оно и следует нашему брату, который все смекает
себе, смекает, а под конец, смотришь, — ни аза не смекнул!
Целых два года я провел еще после того
за границей: был в Италии, постоял в Риме перед Преображением, и перед Венерой во Флоренции постоял; внезапно повергался в преувеличенный восторг, словно злость на меня находила; по вечерам пописывал стишки, начинал дневник; словом, и тут вел
себя, как все.
За границей я больше молчал, а тут вдруг заговорил неожиданно бойко и в то же самое время возмечтал о
себе бог ведает что.
Но на первых порах мне действительно круто пришлось; притом и поездка
за границу окончательно истощила мои средства, а на купчихе с молодым, но уже дряблым телом, вроде желе, я жениться не хотел, — и удалился к
себе в деревню.
Сколько раз наедине, в своей комнате, отпущенный наконец «с Богом» натешившейся всласть ватагою гостей, клялся он, весь пылая стыдом, с холодными слезами отчаяния на глазах, на другой же день убежать тайком, попытать своего счастия в городе, сыскать
себе хоть писарское местечко или уж
за один раз умереть с голоду на улице.
Но когда, вернувшись с псарного двора, где, по словам его доезжачего, последние две гончие «окочурились», он встретил служанку, которая трепетным голосом доложила ему, что Мария, мол, Акинфиевна велели им кланяться, велели сказать, что желают им всего хорошего, а уж больше к ним не вернутся, — Чертопханов, покружившись раза два на месте и издав хриплое рычание, тотчас бросился вслед
за беглянкой — да кстати захватил с
собой пистолет.
Года
за два до кончины здоровье стало изменять ему: он начал страдать одышкой, беспрестанно засыпал и, проснувшись, не скоро мог прийти в
себя: уездный врач уверял, что это с ним происходили «ударчики».
Заря уже занялась, когда он возвратился домой. Образа человеческого не было на нем, грязь покрывала все платье, лицо приняло дикий и страшный вид, угрюмо и тупо глядели глаза. Сиплым шепотом прогнал он от
себя Перфишку и заперся в своей комнате. Он едва держался на ногах от усталости, но он не лег в постель, а присел на стул у двери и схватился
за голову.
На другой день после своего возвращения Пантелей Еремеич призвал к
себе Перфишку и,
за неимением другого собеседника, принялся рассказывать ему — не теряя, конечно, чувства собственного достоинства и басом, — каким образом ему удалось отыскать Малек-Аделя.
Ему эта «штука» казалась очень «простою»: уничтожив самозванца, он разом поквитается со «всем» и самого
себя казнит
за свою глупость, и перед настоящим своим другом оправдается, и целому свету докажет (Чертопханов очень заботился о «целом свете»), что с ним шутить нельзя…
Вдруг что-то толкнуло его сзади, между плеч. Он оглянулся… Малек-Адель стоял посреди дороги. Он пришел следом
за своим хозяином, он тронул его мордой… доложил о
себе…
Меня тогда только что помолвили
за Василья Полякова — помните, такой из
себя статный был, кудрявый, еще буфетчиком у матушки у вашей служил?
И проявись тут между теми жителями святая девственница; взяла она меч великий, латы на
себя возложила двухпудовые, пошла на агарян и всех их прогнала
за море.
Я не мог
себе дать отчета, почему в этот раз я, сначала не разделявший подозрений Филофея, вдруг получил убеждение, что следом
за нами ехали точно недобрые люди… Ничего нового не услыхал я: те же бубенцы, тот же стук ненагруженной телеги, то же посвистывание, тот же смутный гам… Но я теперь уже не сомневался. Филофей не мог ошибиться!