На разъездах, переправах и в других тому подобных местах люди Вячеслава Илларионыча не шумят и не кричат; напротив, раздвигая народ или вызывая карету, говорят приятным горловым баритоном: «Позвольте, позвольте, дайте генералу Хвалынскому пройти», или: «Генерала Хвалынского экипаж…» Экипаж, правда, у Хвалынского формы довольно старинной; на лакеях ливрея довольно потертая (о том, что она серая с красными выпушками, кажется, едва ли нужно упомянуть); лошади тоже довольно пожили и послужили на своем веку, но на щегольство Вячеслав Илларионыч притязаний не имеет и не считает даже званию своему приличным пускать пыль в глаза.
На перилах лежало два пальто посторонних лиц; одно военное; через дверь долетали раскаты разговора. Слышались жидкие звуки мужского голоса, картавого и надтреснутого, и более молодой горловой баритон с офицерскими переливами. Между ними врезывался смех, должно быть, плюгавенького человечка, — какой-то нищенский, вздутый, как пузырь, ничего не говорящий смех…
Поглаживание по голове, тихое горловое пение – про себя, невнятно, без слов, только повторяющаяся умиротворяющая мелодия – и ребёнок гипнотизируется в полудрёму.
Был особенно в духе, что он выражал, испуская дикие горловые звуки.
Поглаживание по голове, тихое горловое пение – про себя, невнятно, без слов, только повторяющаяся умиротворяющая мелодия – и ребёнок гипнотизируется в полудрёму.
Наконец, обессилев, лебедь перестал биться и, вытянув шею, издал горловой жалобный звук.