Тем временем через улицу от того места, где была лавка, бродячий музыкант, настроив виолончель, заставил ее тихим смычком говорить грустно и хорошо; его товарищ, флейтист, осыпал пение струн лепетом горлового свиста; простая песенка, которою они огласили дремлющий в жаре двор, достигла ушей Грэя, и тотчас он понял, что следует ему делать дальше.
На перилах лежало два пальто посторонних лиц; одно военное; через дверь долетали раскаты разговора. Слышались жидкие звуки мужского голоса, картавого и надтреснутого, и более молодой горловой баритон с офицерскими переливами. Между ними врезывался смех, должно быть, плюгавенького человечка, — какой-то нищенский, вздутый, как пузырь, ничего не говорящий смех…
Поглаживание по голове, тихое горловое пение – про себя, невнятно, без слов, только повторяющаяся умиротворяющая мелодия – и ребёнок гипнотизируется в полудрёму.
Был особенно в духе, что он выражал, испуская дикие горловые звуки.
Поглаживание по голове, тихое горловое пение – про себя, невнятно, без слов, только повторяющаяся умиротворяющая мелодия – и ребёнок гипнотизируется в полудрёму.
Наконец, обессилев, лебедь перестал биться и, вытянув шею, издал горловой жалобный звук.