Неточные совпадения
Подражая примеру графини, и княгиня Вabette, та самая, у которой на руках умер Шопен (в Европе считают около тысячи дам, на руках которых он испустил дух), и княгиня Аnnеttе, которая
всем бы взяла, если бы по временам, внезапно, как запах капусты среди тончайшей амбры, не проскакивала в ней простая деревенская прачка; и княгиня Расhеtte, с которою случилось такое несчастие: муж ее попал на видное место и
вдруг, Dieu sait pourquoi, прибил градского голову и украл двадцать тысяч рублей серебром казенных денег; и смешливая княжна Зизи, и слезливая княжна Зозо —
все они оставляли в стороне своих земляков, немилостиво обходились с ними…
То он вел речь о роли кельтийского племени в истории, то его уносило в древний мир, и он рассуждал об эгинских мраморах, напряженно толковал о жившем до Фидиаса ваятеле Онатасе, который, однако, превращался у него в Ионатана и тем на миг наводил на
все его рассуждение не то библейский, не то американский колорит; то он
вдруг перескакивал в политическую экономию и называл Бастиа дураком и деревяшкой,"не хуже Адама Смита и
всех физиократов…"–"Физиократов! — прошептал ему вслед Бамбаев…
— Швейные, швейные; надо
всем,
всем женщинам запастись швейными машинами и составлять общества; этак они
все будут хлеб себе зарабатывать и
вдруг независимы станут. Иначе они никак освободиться не могут. Это важный, важный социальный вопрос. У нас такой об этом был спор с Болеславом Стадницким. Болеслав Стадницкий чудная натура, но смотрит на эти вещи ужасно легкомысленно.
Все смеется… Дурак!
Пищалкин говорил тоже о будущности России, об откупе, о значении национальностей и о том, что он больше
всего ненавидит пошлое; Ворошилова
вдруг прорвало: единым духом, чуть не захлебываясь, он назвал Дрепера, Фирхова, г-на Шелгунова, Биша, Гельмгольца, Стара, Стура, Реймонта, Иоганна Миллера — физиолога, Иоганна Миллера — историка, очевидно смешивая их, Тэна, Ренана, г-на Щапова, а потом Томаса Наша, Пиля, Грина…
И заметьте, какая у нас опять странность: иной, например, сочинитель, что ли,
весь свой век и стихами и прозой бранил пьянство, откуп укорял… да
вдруг сам взял да два винные завода купил и снял сотню кабаков — и ничего!
Ирина стала
вдруг повадлива как овечка, мягка как шелк и бесконечно добра; принялась давать уроки своим младшим сестрам — не на фортепьяно, — она не была музыкантшей — но во французском языке, в английском; читала с ними их учебники, входила в хозяйство;
все ее забавляло,
все занимало ее; она то болтала без умолку, то погружалась в безмолвное умиление; строила различные планы, пускалась в нескончаемые предположения о том, что она будет делать, когда выйдст замуж за Литвинова (они нисколько не сомневались в том, что брак их состоится), как они станут вдвоем…
Так дни неслись, проходили недели, и хотя никаких еще не произошло формальных объяснений, хотя Литвинов
все еще медлил с своим запросом, конечно, не по собственному желанию, а в ожидании повеления от Ирины (она как-то раз заметила, что мы-де оба смешно молоды, надо хоть несколько недель еще к нашим годам прибавить), но уже
все подвигалось к развязке, и ближайшее будущее обозначалось ясней и ясней, как
вдруг совершилось событие, рассеявшее, как легкую дорожную пыль,
все те предположения и планы.
Но тут он вспомнил ее нежные слова, ее улыбки и эти глаза, незабвенные глаза, которых он никогда не увидит, которые и светлели и таяли при одной встрече с его глазами; он вспомнил еще одно быстрое, робкое, жгучее лобзание и он
вдруг зарыдал, зарыдал судорожно, бешено, ядовито, перевернулся ниц и, захлебываясь и задыхаясь, с неистовым наслаждением, как бы жаждая растерзать и самого себя, и
все вокруг себя, забил свое воспаленное лицо в подушку дивана, укусил ее.
Удивительным, странным, необычайным
вдруг показалось ему его свидание с нею. Возможно ли? он встретился, говорил с тою самой Ириной… И почему на ней не лежит того противного, светского отпечатка, которым так резко отмечены
все те другие? Почему ему сдается, что она как будто скучает, или грустит, или тяготится своим положением? Она в их стане, но она не враг. И что могло ее заставить так радушно обратиться к нему, звать его к себе? Литвинов встрепенулся.
Бамбаев
вдруг пришел в экстаз и объявил, что он сам в состоянии съесть целого барана,"разумеется, с приправами", а Ворошилов брякнул что-то такое несообразное насчет товарища, силача-кадета, что
все помолчали, помолчали, посмотрели друг на друга, взялись за шапки и разбрелись.
"
Все кончено, — подумал он, — надо уйти". — Итак, мне остается проститься с вами, Ирина Павловна, — промолвил он громко, и жутко ему стало
вдруг, точно он сам собирался произнести приговор над собою. — Мне остается только надеяться, что вы не станете поминать меня лихом… и что если мы когда-нибудь…
Ирина верхом обогнала его; рядом с нею ехал тучный генерал. Она узнала Литвинова, кивнула ему головой и, ударив лошадь по боку хлыстиком, подняла ее в галоп, потом
вдруг пустила ее во
всю прыть. Темный вуаль ее взвился по ветру…
Иногда ветер менялся, дорога уклонялась —
вся масса
вдруг исчезала и тотчас же виднелась в противоположном окне; потом опять перебрасывался громадный хвост и опять застилал Литвинову вид широкой прирейнской равнины.
Вдруг кто-то назвал его по имени; он поднял глаза: рожа Биндасова просунулась в окно, а за ним — или это ему только померещилось? — нет, точно,
все баденские, знакомые лица: вот Суханчикова, вот Ворошилов, вот и Бамбаев;
все они подвигаются к нему, а Биндасов орет...
Капитолина Марковна присоединяла свой поклон. Как дитя, обрадовался Литвинов; уже давно и ни от чего так весело не билось его сердце. И легко ему стало
вдруг, и светло… Так точно, когда солнце встает и разгоняет темноту ночи, легкий ветерок бежит вместе с солнечными лучами по лицу воскреснувшей земли.
Весь этот день Литвинов
все посмеивался, даже когда обходил свое хозяйство и отдавал приказания. Он тотчас стал снаряжаться в дорогу, а две недели спустя он уже ехал к Татьяне.