Неточные совпадения
Санину пришло на мысль,
что он становится лишним; он вышел в кондитерскую. Но не успел он
еще взяться за ручку уличной двери, как девушка опять появилась перед ним и остановила его.
(«Un grand'uomo!» — с суровым видом подхватил Панталеоне); но
что все-таки, слава богу, жить
еще можно!
— «Или вот
еще, когда он пел… когда он пел эту знаменитую арию из „Matrimonio segreto“: Pria che spunti… [»Тайного брака»: Прежде
чем взойдет… (ит.).]
Глубже
чем когда-либо уткнув подбородок в галстух и угрюмо пуча глаза, он снова уподобился птице, да
еще сердитой, — ворону,
что ли, или коршуну.
Уж коли пошло дело на сравнения, он скорее напоминал молодую, кудрявую, недавно привитую яблоню в наших черноземных садах, — или,
еще лучше: выхоленного, гладкого, толстоногого, нежного трехлетка бывших «господских» конских заводов, которого только
что начали подганивать на корде…
На следующий день Санин лежал
еще в постели, как уже Эмиль, в праздничном платье, с тросточкой в руке и сильно напомаженный, ворвался к нему в комнату и объявил,
что герр Клюбер сейчас прибудет с каретой,
что погода обещает быть удивительной,
что у них уже все готово, но
что мама не поедет, потому
что у нее опять разболелась голова.
«Буду ждать г-на офицера для объяснения до десяти часов утра, — размышлял он на следующее утро, совершая свой туалет, — а там пусть он меня отыскивает!» Но немецкие люди встают рано: девяти часов
еще не пробило, как уже кельнер доложил Санину,
что г-н подпоручик (der Herr Seconde Lieutenant) фон Рихтер желает его видеть.
Он вернулся назад — и не успел
еще поравняться с домом, в котором помещалась кондитерская Розелли, как одно из окон, выходивших на улицу, внезапно стукнуло и отворилось — на черном его четырехугольнике (в комнате не было огня) появилась женская фигура — и он услышал,
что его зовут: «Monsieur Dimitri!»
Он ходил по комнате, садился за стол, брал лист бумаги, чертил на нем несколько строк — и тотчас их вымарывал… Вспоминал удивительную фигуру Джеммы, в темном окне, под лучами звезд, всю развеянную теплым вихрем; вспоминал ее мраморные руки, подобные рукам олимпийских богинь, чувствовал их живую тяжесть на плечах своих… Потом он брал брошенную ему розу — и казалось ему,
что от ее полузавядших лепестков веяло другим,
еще более тонким запахом,
чем обычный запах роз…
— Я знаю,
что не я!
Еще бы! Все же это… необузданный такой поступок. Diavolo! Diavolo! [Вот черт! Вот черт! (ит.).] — повторял Панталеоне, потрясая хохлом и вздыхая.
Она подозревает… вас… тебя; то есть, прямо говоря, она уверена,
что я тебя полюбила, — и это ей тем больнее,
что еще третьего дня ей ничего подобного в голову не приходило, и она даже поручала тебе меня уговаривать…
Фрау Леноре начала взглядывать на него, хотя все
еще с горестью и упреком, но уже не с прежним отвращением и гневом; потом она позволила ему подойти и даже сесть возле нее (Джемма сидела по другую сторону); потом она стала упрекать его — не одними взорами, но словами,
что уже означало некоторое смягчение ее сердца; она стала жаловаться, и жалобы ее становились все тише и мягче; они чередовались вопросами, обращенными то к дочери, то к Санину; потом она позволила ему взять ее за руку и не тотчас отняла ее… потом она заплакала опять — но уже совсем другими слезами… потом она грустно улыбнулась и пожалела об отсутствии Джиован'Баттиста, но уже в другом смысле,
чем прежде…
Она снова обратилась к Санину и стала его расспрашивать о том, какие законы существуют в России насчет браков и нет ли препятствий для вступления в супружество с католичками — как в Пруссии? (В то время, в сороковом году, вся Германия
еще помнила ссору прусского правительства с кельнским архиепископом из-за смешанных браков.) Когда же фрау Леноре услыхала,
что, выйдя замуж за русского дворянина, ее дочь сама станет дворянкой, — она выказала некоторое удовольствие.
За обедом он официально, как жених, сидел рядом с Джеммой. Фрау Леноре продолжала свои практические соображения. Эмиль то и дело смеялся и приставал к Санину, чтобы тот его взял с собой в Россию. Было решено,
что Санин уедет через две недели. Один Панталеоне являл несколько угрюмый вид, так
что даже фрау Леноре ему попеняла: «А
еще секундантом был!» — Панталеоне взглянул исподлобья.
— Димитрий, не сердись на меня; но я
еще раз хочу напомнить тебе,
что ты не должен почитать себя связанным…
— Н-да, — проговорил он наконец… — Я имений не покупаю: капиталов нет. Пододвинь-ка масло. Разве вот жена купит. Ты с ней поговори. Коли дорого не запросишь — она этим не брезгает… Экие, однако, эти немцы — ослы! Не умеют рыбу сварить.
Чего, кажется, проще? А
еще толкуют: фатерланд, мол, объединить следует. Кельнер, примите эту мерзость!
— А за то,
что я вас мучила. Погодите, я вас
еще не так, — прибавила она, прищурив глаза, и все ее ямочки разом выступили на заалевшихся щеках. — До свидания!
— А! царство ему небесное! Он мне каждый год, — обратилась она к Санину, — в феврале, ко дню моего рождения, все комнаты убирал камелиями. Но для этого
еще не стоит жить в Петербурге зимой.
Что, ему, пожалуй, за семьдесят лет было? — спросила она мужа.
— А вам не угодно знать,
что, собственно, я за женщина? Впрочем, я не удивляюсь, — прибавила она, снова прислонясь к подушкам дивана. — Человек собирается жениться, да
еще по любви, да после дуэли… Где ему помышлять о чем-нибудь другом?
— Скажу вам
еще одно: я не прочь размышлять… оно весело, да и на то ум нам дан; но о последствиях того,
что я сама делаю, я никогда не размышляю, и когда придется, не жалею себя — ни на эстолько: не стоит.
— А, хорошо! Я знаю, где мы. Пока
еще не потерялись. Это
что стучит? Дровосек?
— Будем надеяться, — воскликнул Дöнгоф, —
что наша бывшая франкфуртская красавица
еще жива и не покинула Нью-Йорка! Кстати, — прибавил он, понизив голос, — а
что та русская дама,
что, помните, гостила тогда в Висбадене — госпожа фон Бо… фон Бозолоф —
еще жива?
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где?
что там такое?» — // «Ну,
что бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где
еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Хотя мы знаем,
что Евгений // Издавна чтенье разлюбил, // Однако ж несколько творений // Он из опалы исключил: // Певца Гяура и Жуана // Да с ним
еще два-три романа, // В которых отразился век // И современный человек // Изображен довольно верно // С его безнравственной душой, // Себялюбивой и сухой, // Мечтанью преданной безмерно, // С его озлобленным умом, // Кипящим в действии пустом.
Еще бокалов жажда просит // Залить горячий жир котлет, // Но звон брегета им доносит, //
Что новый начался балет. // Театра злой законодатель, // Непостоянный обожатель // Очаровательных актрис, // Почетный гражданин кулис, // Онегин полетел к театру, // Где каждый, вольностью дыша, // Готов охлопать entrechat, // Обшикать Федру, Клеопатру, // Моину вызвать (для того, // Чтоб только слышали его).
Бывало, он
еще в постеле: // К нему записочки несут. //
Что? Приглашенья? В самом деле, // Три дома на вечер зовут: // Там будет бал, там детский праздник. // Куда ж поскачет мой проказник? // С кого начнет он? Всё равно: // Везде поспеть немудрено. // Покамест в утреннем уборе, // Надев широкий боливар, // Онегин едет на бульвар, // И там гуляет на просторе, // Пока недремлющий брегет // Не прозвонит ему обед.
Всего,
что знал
еще Евгений, // Пересказать мне недосуг; // Но в
чем он истинный был гений, //
Что знал он тверже всех наук, //
Что было для него измлада // И труд, и мука, и отрада, //
Что занимало целый день // Его тоскующую лень, — // Была наука страсти нежной, // Которую воспел Назон, // За
что страдальцем кончил он // Свой век блестящий и мятежный // В Молдавии, в глуши степей, // Вдали Италии своей.