Неточные совпадения
Я только что вырвался на волю и уехал
за границу, не для того, чтобы «кончить мое воспитание», как говаривалось тогда, а просто
мне захотелось посмотреть на мир божий.
Меня занимали исключительно одни люди;
я ненавидел любопытные памятники, замечательные собрания, один вид лон-лакея [Лон-лакей — лакей, которого берут
за плату; здесь: проводник.] возбуждал во
мне ощущение тоски и злобы;
я чуть с ума не сошел в дрезденском «Грюне Гевёлбе».
— Ася, довольно тебе? — вдруг произнес
за мною мужской голос по-русски.
Правду сказать,
я неохотно знакомился с русскими
за границей.
Ася (собственное имя ее было Анна, но Гагин называл ее Асей, и уж вы позвольте
мне ее так называть) — Ася отправилась в дом и скоро вернулась вместе с хозяйкой. Они вдвоем несли большой поднос с горшком молока, тарелками, ложками, сахаром, ягодами, хлебом. Мы уселись и принялись
за ужин. Ася сняла шляпу; ее черные волосы, остриженные и причесанные, как у мальчика, падали крупными завитками на шею и уши. Сначала она дичилась
меня; но Гагин сказал ей...
Ася вдруг опустила голову, так что кудри ей на глаза упали, замолкла и вздохнула, а потом сказала нам, что хочет спать, и ушла в дом;
я, однако, видел, как она, не зажигая свечи, долго стояла
за нераскрытым окном.
На другое утро (
я уже проснулся, но еще не вставал) стук палки раздался у
меня под окном, и голос, который
я тотчас признал
за голос Гагина, запел...
Гагин сообщил
мне свои планы на будущее: владея порядочным состоянием и ни от кого не завися, он хотел посвятить себя живописи и только сожалел о том, что поздно хватился
за ум и много времени потратил по-пустому;
я также упомянул о моих предположениях, да, кстати, поверил ему тайну моей несчастной любви.
Вздохнувши вслед
за мной раза два из вежливости, Гагин предложил
мне пойти к нему посмотреть его этюды.
Что
за детская выходка?» Словно угадавши мои мысли, она вдруг бросила на
меня быстрый и пронзительный взгляд, засмеялась опять, в два прыжка соскочила со стены и, подойдя к старушке, попросила у ней стакан воды.
Он надел круглую шляпу а la Van Dyck, [В стиле Ван Дейка (фр.).] блузу, взял картон под мышку и отправился;
я поплелся вслед
за ним.
Я нашел Асю точно такою же, какою
я ее оставил; как
я ни старался наблюдать
за нею — ни тени кокетства, ни признака намеренно принятой роли
я в ней не заметил; на этот раз не было возможности упрекнуть ее в неестественности.
Прошли целые две недели.
Я каждый день посещал Гагиных. Ася словно избегала
меня, но уже не позволяла себе ни одной из тех шалостей, которые так удивили
меня в первые два дня нашего знакомства. Она казалась втайне огорченной или смущенной; она и смеялась меньше.
Я с любопытством наблюдал
за ней.
Я несколько раз заговаривал с ней об ее жизни в России, об ее прошедшем: она неохотно отвечала на мои расспросы;
я узнал, однако, что до отъезда
за границу она долго жила в деревне.
Я застал ее раз
за книгой, одну.
Ни
за что!» — сверкнуло у
меня в голове.
Что
за охота
меня морочить?
Я спал дурно и на другое утро встал рано, привязал походную котомочку
за спину и, объявив своей хозяйке, чтобы она не ждала
меня к ночи, отправился пешком в горы, вверх по течению реки, на которой лежит городок З. Эти горы, отрасли хребта, называемого Собачьей спиной (Hundsrück), очень любопытны в геологическом отношении; в особенности замечательны они правильностью и чистотой базальтовых слоев; но
мне было не до геологических наблюдений.
Он уговорил отца отдать
меня к нему на руки, так как отец ни
за что не соглашался покинуть деревню.
Я не обратил особенного внимания на нее; она была дика, проворна и молчалива, как зверек, и как только
я входил в любимую комнату моего отца, огромную и мрачную комнату, где скончалась моя мать и где даже днем зажигались свечки, она тотчас пряталась
за вольтеровское кресло его или
за шкаф с книгами.
Случилось так, что в последовавшие
за тем три, четыре года обязанности службы помешали
мне побывать в деревне.
— Покойница Татьяна Васильевна, — так докладывал
мне Яков, стоя у двери с закинутыми назад руками, — во всем были рассудительны и не захотели батюшку вашего обидеть. Что, мол,
я вам
за жена? какая
я барыня? так они говорить изволили, при
мне говорили-с.
И вот
я, двадцатилетний малый, очутился с тринадцатилетней девочкой на руках! В первые дни после смерти отца, при одном звуке моего голоса, ее била лихорадка, ласки мои повергали ее в тоску, и только понемногу, исподволь, привыкла она ко
мне. Правда, потом, когда она убедилась, что
я точно признаю ее
за сестру и полюбил ее, как сестру, она страстно ко
мне привязалась: у ней ни одно чувство не бывает вполовину.
Вдруг
мне пришла благая мысль: выйти в отставку, поехать
за границу на год или на два и взять Асю с собою.
— Сама не знаю. Иногда
мне хочется плакать, а
я смеюсь. Вы не должны судить
меня… по тому, что
я делаю. Ах, кстати, что это
за сказка о Лорелее? [Лорелея — имя девушки, героини немецкого фольклора. Лорелея зазывала своим пением рыбаков, и те разбивались о скалы.] Ведь это еескала виднеется? Говорят, она прежде всех топила, а как полюбила, сама бросилась в воду.
Мне нравится эта сказка. Фрау Луизе
мне всякие сказки сказывает. У фрау Луизе есть черный кот с желтыми глазами…
— Вы честолюбивы, — заметил
я, — вы хотите прожить не даром, след
за собой оставить…
Ася потупилась и засмеялась тихим и легким смехом;
я не знал
за ней такого смеха.
Она побежала к дому.
Я побежал вслед
за нею — и несколько мгновений спустя мы кружились в тесной комнате, под сладкие звуки Ланнера. Ася вальсировала прекрасно, с увлечением. Что-то мягкое, женское проступило вдруг сквозь ее девически-строгий облик. Долго потом рука моя чувствовала прикосновение ее нежного стана, долго слышалось
мне ее ускоренное, близкое дыханье, долго мерещились
мне темные, неподвижные, почти закрытые глаза на бледном, но оживленном лице, резво обвеянном кудрями.
Шепот ветра в моих ушах, тихое журчанье воды
за кормою
меня раздражали, и свежее дыханье волны не охлаждало
меня; соловей запел на берегу и заразил
меня сладким ядом своих звуков.
— Что у вас
за мысли сегодня! — воскликнул
я.
Следующее утро прошло в каком-то полусне сознания.
Я хотел приняться
за работу — не мог; хотел ничего не делать и не думать… и это не удалось.
Я бродил по городу; возвращался домой, выходил снова.
— Вы ли господин Н.? — раздался вдруг
за мною детский голос.
Я оглянулся; передо
мною стоял мальчик. — Это вам от фрейлейн Annette, — прибавил он, подавая
мне записку.
— Да, да, — перебил
меня Гагин. —
Я вам говорю, она сумасшедшая и
меня с ума сведет. Но, к счастью, она не умеет лгать — и доверяет
мне. Ах, что
за душа у этой девочки… но она себя погубит, непременно.
Вернуться домой было некогда,
я не хотел бродить по улицам.
За городской стеною находился маленький сад с навесом для кеглей и столами для любителей пива.
Я вошел туда. Несколько уже пожилых немцев играли в кегли; со стуком катились деревянные шары, изредка раздавались одобрительные восклицания. Хорошенькая служанка с заплаканными глазами принесла
мне кружку пива;
я взглянул в ее лицо. Она быстро отворотилась и отошла прочь.
Я посмотрел на нее: она прижалась в уголок и подперла рукою щеку; слезы капали одна
за другой по ее пальцам.
Старуха повела
меня опять вверх, по крутой лестнице, и остановилась на площадке третьего этажа. При слабом свете, падавшем из крошечного окошка,
я увидал морщинистое лицо вдовы бургомистра. Приторно-лукавая улыбка растягивала ее ввалившиеся губы, ежила тусклые глазки. Она указала
мне на маленькую дверь. Судорожным движением руки отворил
я ее и захлопнул
за собою.
Я забыл все,
я потянул ее к себе — покорно повиновалась ее рука, все ее тело повлеклось вслед
за рукою, шаль покатилась с плеч, и голова ее тихо легла на мою грудь, легла под мои загоревшиеся губы…
— Анна Николаевна, Ася, — твердил
я, — пожалуйста, умоляю вас, ради бога, перестаньте… —
Я снова взял ее
за руку…
Когда, на другой день утром,
я стал подходить к знакомому домику,
меня поразило одно обстоятельство: все окна в нем были растворены, и дверь тоже была раскрыта; какие-то бумажки валялись перед порогом; служанка с метлой показалась
за дверью.
Он начал с того, что просил не сердиться на него
за внезапный отъезд; он был уверен, что, по зрелом соображении,
я одобрю его решение.
«Какие предрассудки? — вскричал
я, как будто он мог
меня слышать, — что
за вздор! Кто дал право похитить ее у
меня…»
Я схватил себя
за голову…
Я пошел домой с тем, чтобы тотчас уложиться и поплыть вслед
за ними.
Недобрый мой гений остановил признание на устах моих при последнем свидании с Гагиным перед потемневшим окном, и последняя нить,
за которую
я еще мог ухватиться, — выскользнула из рук моих.
В Кёльне
я напал на след Гагиных;
я узнал, что они поехали в Лондон;
я пустился вслед
за ними; но в Лондоне все мои розыски остались тщетными.
Я долго не хотел смириться, долго упорствовал, но
я должен был отказаться, наконец, от надежды настигнуть их.
И
я не увидел их более —
я не увидел Аси. Темные слухи доходили до
меня о нем, но она навсегда для
меня исчезла.
Я даже не знаю, жива ли она. Однажды, несколько лет спустя,
я мельком увидал
за границей, в вагоне железной дороги, женщину, лицо которой живо напомнило
мне незабвенные черты… но
я, вероятно, был обманут случайным сходством. Ася осталась в моей памяти той самой девочкой, какою
я знавал ее в лучшую пору моей жизни, какою
я ее видел в последний раз, наклоненной на спинку низкого деревянного стула.
Неточные совпадения
Богат, хорош собою, Ленский // Везде был принят как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили своих //
За полурусского соседа; // Взойдет ли он, тотчас беседа // Заводит слово стороной // О скуке жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (Бог мой!): // Приди в чертог ко
мне златой!..
Порой дождливою намедни //
Я, завернув на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков ли был
я, расцветая? // Скажи, фонтан Бахчисарая! // Такие ль мысли
мне на ум // Навел твой бесконечный шум, // Когда безмолвно пред тобою // Зарему
я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три года, вслед
за мною, // Скитаясь в той же стороне, // Онегин вспомнил обо
мне.
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; //
За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого
я пьян бывал!
Вдовы Клико или Моэта // Благословенное вино // В бутылке мерзлой для поэта // На стол тотчас принесено. // Оно сверкает Ипокреной; // Оно своей игрой и пеной // (Подобием того-сего) //
Меня пленяло:
за него // Последний бедный лепт, бывало, // Давал
я. Помните ль, друзья? // Его волшебная струя // Рождала глупостей не мало, // А сколько шуток и стихов, // И споров, и веселых снов!
Но
я отстал от их союза // И вдаль бежал… Она
за мной. // Как часто ласковая муза //
Мне услаждала путь немой // Волшебством тайного рассказа! // Как часто по скалам Кавказа // Она Ленорой, при луне, // Со
мной скакала на коне! // Как часто по брегам Тавриды // Она
меня во мгле ночной // Водила слушать шум морской, // Немолчный шепот Нереиды, // Глубокий, вечный хор валов, // Хвалебный гимн отцу миров.