Неточные совпадения
Один раз идет поздно вечером царский сын мимо избушки, и слышно ему — кто-то говорит: «Вот слава богу, наработался, наелся и спать лягу; чего
мне еще нужно?» Царский сын обрадовался, велел снять с этого человека рубашку, а ему дать
за это денег, сколько он захочет, а рубашку отнести к царю.
— Да вот как: жила
я у хозяина двенадцать лет, принесла ему двенадцать жеребят, и все то время пахала да возила, а прошлым годом ослепла и все работала на рушалке; а вот намедни стало
мне не в силу кружиться,
я и упала на колесо.
Меня били, били, стащили
за хвост под кручь и бросили. Очнулась
я, насилу выбралась, и куда иду — сама не знаю. — Волк говорит...
Ягненок говорит: «Ах, волк, как
я могу тебе воду мутить? Ведь
я ниже по воде стою, да и то кончиками губ пью». А волк говорит: «Ну, так зачем ты прошлым летом моего отца ругал?» Ягненок говорит: «Да
я, волк, и не родился еще прошлым летом». Волк рассердился и говорит: «Тебя не переговоришь. Так
я натощак,
за то и съем тебя».
Червячки были черные, мохнатые и такие маленькие, что трудно было их рассмотреть.
Я поглядел в увеличительное стекло на них и увидал, что они в яичке лежат свернутые колечком, и как выходят, так выпрямляются.
Я пошел в сад
за тутовыми листьями, набрал пригоршни три, положил к себе на стол и принялся готовить для червей место, так, как
меня учили.
Пока
я готовил бумагу, червячки почуяли на столе свой корм и поползли к нему.
Я отодвинул и стал манить червей на лист, и они, как собаки
за куском мяса, ползли
за листом по сукну стола через карандаши, ножницы и бумагу. Тогда
я нарезал бумаги, протыкал ее ножичком, на бумагу наложил листья и совсем с листом наложил бумагу на червяков. Червяки пролезли в дырочки, все взобрались на лист и сейчас же принялись
за еду.
Потом
я узнал, сколько он выпускает в длину паутины
за эти три дня.
Пошли мы в обход, по частому ельнику.
Я уж уморился, да и труднее стало ехать. То на куст можжевеловый наедешь, зацепишь, то промеж ног елочка подвернется, то лыжа свернется без привычки, то на пень, то на колоду наедешь под снегом. Стал
я уж уставать. Снял
я шубу, и пот с
меня так и льет. А Демьян как на лодке плывет. Точно сами под ним лыжи ходят. Ни зацепит нигде, ни свернется. И мою шубу еще себе
за плечи перекинул и всё
меня понукает.
Налево от
меня высокий ельник; сквозь него далеко видно, и
за деревьями чернеется
мне мужик-загонщик. Против
меня частый, молодой ельник в рост человека. И на ельнике сучья повисли и слиплись от снега. В средине ельника дорожка, засыпанная снегом. Дорожка эта прямо на
меня идет. Направо от
меня частый ельник, а на конце ельника полянка. И на этой полянке, вижу
я, что Демьян ставит товарища.
Глянул
я в высокий ельник: шагов на 50,
за деревьями, стоит что-то черное, большое.
Надавил он
меня лапами
за плечи, и не могу
я шевельнуться.
Прибежал товарищ, собрался народ, смотрят мою рану, снегом примачивают. А
я забыл про рану, спрашиваю: «Где медведь, куда ушел?» Вдруг слышим: «Вот он! вот он!» Видим: медведь бежит опять к нам. Схватились мы
за ружья, да не поспел никто выстрелить, — уж он пробежал. Медведь остервенел, — хотелось ему еще погрызть, да увидал, что народу много, испугался. По следу мы увидели, что из медвежьей головы идет кровь; хотели идти догонять, но у
меня разболелась голова, и поехали в город к доктору.
Я подумал: видно, нужно им жить, если они так крепко держатся
за жизнь.
Черемуха, чтобы ее не глушила липа, перешла из-под липы на дорожку,
за три аршина от прежнего корня. Тот корень, что
я срубил, был гнилой и сухой, а новый был свежий. Она почуяла, видно, что ей не жить под липой, вытянулась, вцепилась сучком
за землю, сделала из сучка корень, а тот корень бросила. Тогда только
я понял, как выросла та первая черемуха на дороге. Она то же, верно, сделала, — но успела уже совсем отбросить старый корень, так что
я не нашел его.
Я потянул
за веревку, чтобы выпустить газ и спускаться, но ослабел ли
я, или сломалось что-нибудь, — клапан не открывался,
Я обмер.
Я изо всех сил ухватился
за веревку и потянул.
Скоро
мне стали видны поля, лес и у леса деревня, и к деревне идет стадо.
Я слышал голоса народа и стада. Шар мой спускался тихо.
Меня увидали.
Я закричал; и бросил им веревки. Сбежался народ.
Я увидел, как мальчик первый поймал веревку. Другие подхватили, прикрутили шар к дереву, и
я вышел.
Я летал только 3 часа. Деревня эта была
за 250 верст от моего города.
«Где, — думает, — матери столько денег взять,
за меня заплатить. И то она тем больше жила, что
я посылал ей. Если ей пятьсот рублей собрать, надо разориться вконец. Бог даст — и сам выберусь».
— А не дойдем — в лесу переночуем.
Я вот лепешек набрал. Что ж ты будешь сидеть? Хорошо, пришлют денег, а то ведь и не соберут. А татары теперь злые —
за то, что ихнего русские убили. Поговаривают — нас убить хотят.
— Только, — говорит, — не дави ты
меня руками
за глотку, ради Христа.
За плечи держись.
— Ну, — говорит Жилин, — пропали, брат! Он, собака, сейчас соберет татар
за нами в погоню. Коли не уйдем версты три, — пропали. — А сам думает на Костылина: «И черт
меня дернул колоду эту с собой брать. Один
я бы давно ушел».
Костылин говорит: — Иди один,
за что тебе из-за
меня пропадать.
— Если, — говорит, —
мне не пришлют
за вас выкуп,
я через две недели вас запорю. А если затеешь опять бежать, —
я тебя как собаку убью. Пиши письмо, хорошенько пиши!
Далеко ль бог несет, — куда путь держишь?»
Взговорит ли Вольга таковы слова:
«А
я еду, мужик, со дружинушкой
По селам-городам
за получкою —
Выбирать с мужиков дани-выходы.
Говорит ли мужик таковы слова:
«А не ладно, Вольга,
я в бороздочке
Свою сошку оставил не убранну,
Как бы сошка с земельки повыдернуть,
С сошничков как бы землю повытряхнуть,
А и бросить сошка
за ракитов куст…»
Посылал тут Вольга десять молодцов:
Велит сошку с земельки повыдернуть,
С сошничков велит землю повытряхнуть,
А и бросить сошка
за ракитов куст.
За сосунчика дал
я пятьсот рублей...
Неточные совпадения
Богат, хорош собою, Ленский // Везде был принят как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили своих //
За полурусского соседа; // Взойдет ли он, тотчас беседа // Заводит слово стороной // О скуке жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (Бог мой!): // Приди в чертог ко
мне златой!..
Порой дождливою намедни //
Я, завернув на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков ли был
я, расцветая? // Скажи, фонтан Бахчисарая! // Такие ль мысли
мне на ум // Навел твой бесконечный шум, // Когда безмолвно пред тобою // Зарему
я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три года, вслед
за мною, // Скитаясь в той же стороне, // Онегин вспомнил обо
мне.
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; //
За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого
я пьян бывал!
Вдовы Клико или Моэта // Благословенное вино // В бутылке мерзлой для поэта // На стол тотчас принесено. // Оно сверкает Ипокреной; // Оно своей игрой и пеной // (Подобием того-сего) //
Меня пленяло:
за него // Последний бедный лепт, бывало, // Давал
я. Помните ль, друзья? // Его волшебная струя // Рождала глупостей не мало, // А сколько шуток и стихов, // И споров, и веселых снов!
Но
я отстал от их союза // И вдаль бежал… Она
за мной. // Как часто ласковая муза //
Мне услаждала путь немой // Волшебством тайного рассказа! // Как часто по скалам Кавказа // Она Ленорой, при луне, // Со
мной скакала на коне! // Как часто по брегам Тавриды // Она
меня во мгле ночной // Водила слушать шум морской, // Немолчный шепот Нереиды, // Глубокий, вечный хор валов, // Хвалебный гимн отцу миров.